Часто слышу от родителей подростков жалобы на безответственность их детей. Обоснованные вполне: из гаджетов не вытащишь, уроки делать не затащишь, про домашние обязанности часто даже и говорить не приходится. В лучшем случае, подросток слоняется и стенает, как ему много всего надо делать, как ему тяжело и как у него нет ни на что времени и сил, что, кстати, почти всегда правда. В худшем — грубит и предъявляет претензии.

Со стороны родителей жизнь тоже совсем не выглядит малиной. Едят в доме все, а покупка продуктов, приготовление еды, да потом еще и мытье посуды почему-то достается только взрослым. И это помимо их работы, заработка, бытовых задач, организационных проблем, личных сложностей, забот о здоровье, учебе, досуге и комфорте в семье и всяких непредвиденных обстоятельств, которые щедро подбрасывает жизнь. Обычно этого более чем достаточно и подростковый кризис чада ощущается совершенно избыточной перегрузкой.

Вместе с тем, если сосредоточить внимание на отношениях, то становится заметной удивительно типичная история.

Родители взывают к ответственности ребенка. Объясняют ему, часто даже довольно спокойно, особенно поначалу, что жизнь, учеба, работа предполагают выполнение обязательств, что уроки надо делать, за порядком и своим здоровьем следить, да и о других людях неплохо было бы хоть изредка подумать. А если вместо этого гаджеты, бардак и безответственность, то и результат отвратительный налицо.

Ребенок в этот момент, как правило, слышит упреки, понимает, что родители им недовольны, думает, что он ни с чем толком не справляется, и от этого ему становится тяжело и плохо. Это может быть разная тяжесть и плохость. Может быть уныние и безнадежность — ничего у меня никогда не получится, никто меня не любит, ни на что я не гожусь, «все тлен». Может быть чувство стыда и вины — я опять не справляюсь, я какой-то недоделанный, я всех всегда подвожу, лучше бы меня не было. Такие состояния очевидным образом не прибавляют сил. А ответственность и активность обязательно требуют усилий. Парадокс в том, что, чем более убедительны родители, тем тяжелее ребенку и тем меньше шансов на изменения.

А дальше дурная бесконечность. У подростка меньше сил, он еще больше залипает в гаджетах. У родителей еще больше раздражения, недовольства и чувства вины за свою родительскую несостоятельность, и они еще больше пытаются «достучаться». И если заходов на эти круги много, постепенно разрушаются отношения — любовь, уважение, доверие. И каждая сторона чувствует себя, и действительно является, пострадавшей. Каждая сторона уверена в равнодушии, бесчувствии и бессердечности другой. И это очень грустно.

В этом месте все ожидают советов и каких-то правильных слов, способных все изменить.

Таких слов нет.

А направление есть.

Посуда и уроки, безусловно важны. Потому что это не только вымытая посуда, но и уважение, внимание, забота. Это не только сделанные уроки, но и знания, ответственность, будущее. И все же, есть категории поважнее.

Например, отношения.

К себе, скажем. И если не всегда возможно рассчитывать на помощь другого, то всегда в наших силах сократить наши вложения: готовить что-то попроще, в чем-то снизить планку, выбирать время для отдыха, не ожидая, что кто-то это сделает для вас. Это точно лучше, чем сильно стараться для других и потом обижаться, что они неблагодарны.

И отношения с другими. Если речь идет о близких, отношения всегда важнее остального. Потому что все — ответственность и забота, внимание и договоренности, права и обязанности — все строиться на базе любви и уважении.

И, конечно, для отношения имеет значение не только что мы пытаемся сказать, но и как мы это делаем.

Просьба лучше, чем претензия. «Вымой, пожалуйста, посуду» предпочтительнее, чем «Опять ты ничего не сделал»

Конкретика лучше обобщения, особенно негативного обобщения. «Убери, пожалуйста со стола посуду (мандариновые корки, фантики от конфет...)» предпочтительнее, чем «Вечно у тебя бардак».

Вопросы лучше обвинения. «Как ты думаешь, почему так получилось?» предпочтительнее, чем «Это все потому что ты ленивый и безответственный».

Взгляд в будущее лучше, чем в прошлое. «Давай подумаем, что теперь делать» предпочтительнее, чем «А я тебя предупреждал».

Надежда лучше пророчеств. «Я верю, что ты справишься» предпочтительнее, чем «Ничего у тебя не получится».

Позитивное отношение лучше негативного. «Как я рада, что ты у меня есть» предпочтительнее, чем «За что мне такое наказание».

Волшебных слов нет. Никакие слова не превратят любимого ребенка в образец ответственности, активности, послушания, предусмотрительности, заботы и целеустремленности.

Однако, слова могут улучшить или ухудшить отношения.

И их можно выбирать.

В психологических кругах широко известно представление Винникотта о «достаточно хорошей матери». В свое время это было почти революционное утверждение: для младенца плохо, если мать слишком хороша. Если она чересчур внимательна, заботлива, предупредительна. Неизменно хорошо понимая своего ребенка, всегда угадывая его потребности, предвосхищая дискомфорт, она тем самым лишает ребенка возможности развития, которая возникает как раз в зазоре между желаемым и реальным. Поэтому ребенку нужна не самая лучшая, а достаточно хорошая мама. Которая, в большинстве случаев, внимательна и искренне старается понять, в чем нуждается ее чадо. А иногда не угадывает, или угадывает неправильно. Это побуждает малыша учиться «справляться», или «объяснять» лучше, или «переживать» какое-то время дискомфорт, словом, взаимодействовать с реальностью, не совпадающей целиком с его потребностями.

Это про младенца.

Если же говорить про подростков, их нужды и условия, способствующие развитию, сильно отличаются от младенческих. И, на мой взгляд, многие родители (мамы особенно) попадают в западню своего желания по-прежнему оставаться «достаточно хорошей» (иллюзия о возможности справиться с ролью идеальной мамы к подростковому возрасту детей, обязательно разрушается даже у тех, кто в жизни не слышал про Винникотта).

Спора нет, подростку важны понимание и поддержка. От родителей в том числе. Даже если они ершисты и высокомерны, даже если с их уст не сходит пренебрежительная усмешка, а в глазах бегущая строка «Да что ты понимаешь!». Поддержка нужна.

И не меньше нужна конфронтация.

Если младенцу приходится учиться жить в ближайшем окружении, то подростку предстоит осваивать «большой» мир. А для этого ему придется оттолкнуться (в буквальном смысле – оттолкнуть себя) от своей семьи. Невозможно оттолкнуться от мягкого, нежного, заботливого, обволакивающего. И оставшись в этом «мягком и удобном» ребенок рискует так и не повзрослеть.


Родители просто обязаны стать достаточно жесткими и твердыми. Это нелегко для всех участников процесса. Надо отдать должное подросткам – они виртуозно провоцируют родителей стать «достаточно плохими». И единственное, что может нарушить этот в целом здоровый (хоть и болезненный процесс) – страх взрослых перед реакцией своего ребенка, их желание остаться «хорошими».

Например, мама, рассказывая о своем 14 летнем сыне, все время с тоской вспоминает его детские годы. Как он тогда прислушивался к ней, как много они разговаривали, играли, занимались. Сейчас все не так. У него другие интересы. Он не хочет жить с мамой. Он ведет себя вызывающе. Она чувствует, что пасует перед ним. И лишь изредка, благодаря какому-то стечению чудесных обстоятельств они могут нормально поговорить, он что-то спрашивает и заинтересован, говорит о себе и слушает ее. Она очень ценит эти моменты. И радуется тому, что это для них возможно. И мне тоже видится в этом признак здоровых взаимоотношений и повод для материнской гордости. Однако, я убеждена, что его желание жить отдельно от мамы, его стремление проводить время со своими друзьями, его увлеченность личными интересами – тоже признак хороших отношений в семье. И не меньшее основание маме гордиться собой и сыном.

Конфликты неизбежны. Это один из признаков роста и развития. Мало кто их любит. Но избегание или сглаживание редко приносит пользу.

Быть «достаточно хорошим» родителем – сложная наука. Ее приходится долго осваивать. Иногда, что бы оставаться «достаточно хорошим», приходится не бояться стать «достаточно плохим».

Типичная история, звучащая по этому поводу на консультации от встревоженных родителей выглядит так.

У нас был такой замечательный ребенок. Спортсмен-отличник, или ласковая, веселая, приветливая дочка, или целеустремленный, ответственный, послушный ребенок, или ребенок увлекающийся, общительный, с разносторонними интересами. Могут произноситься другие эпитеты, но суть одна — отлично все было.

И вдруг в подростковом возрасте как подменили. Забросил прежних друзей, интересы, привычки. И все, буквально все, делает не так как раньше: одевается, ест, спит, разговаривает, занимается, развлекается. И связался с «плохой компанией». Иногда это очень маленькая компания - молодой человек или девушка. И вот в этой-то компании и видят родители причину всех проблем. И хотят эту причину искоренить.

В этом месте некоторые обращаются к психологу. Чтобы он помог. Искоренить.

Беспокойство родителей более чем понятно. Однако прежде, чем искоренять всегда бывает полезно разобраться, не упускаем ли мы что-то важное.

И самое важное, что прямо-таки бросается в глаза это очевидный факт выбора. Каждый из нас всегда выбирает с кем общаться, к кому прислушиваться, кому доверять. Это не обязательно осознанный выбор, он может быть не очень разумным и подходящим, он может даже вредить. Но у нашего выбора всегда есть внутренние причины.

Применительно к ситуации «испортившегося» ребенка, возлагая всю ответственность на «плохую компанию», родители тем самым отказывают своему чаду в самостоятельности. А это наиболее надежный способ взбесить подростка и порушить с ним отношения. С одной стороны.

А с другой стороны, отсекая все новое (может, и не самое приятное) как чуждое, несвойственное, вредное и исключительно заимствованное, родители лишают ребенка своей поддержки в том, чтобы это новое исследовать.

Казалось бы зачем исследовать новое плохое, если есть старое хорошее?

Причина в том, что старое хорошее — это родительское. А хочется своего, даже и плохого, лишь бы своего. Тем более, что подростку обычно это новое не кажется таким уж плохим.

Ребенок сильно зависим от взрослых, а, значит, ограничен в своих проявлениях. Ограничен предписаниями, правилами, требованиями. И еще больше ограничен собственным желанием заслужить любовь и одобрение.

Он часто просто не может себе позволить быть ленивым, раздраженным, пассивным, равнодушным. Не только потому, что его будут ругать или чего-то лишать. Хотя и такое возможно. Но и потому, что его родители активны, оптимистичны, доброжелательны. А он их любит. И ему важно быть на них похожим.

Но личность всегда больше, чем одобряемые родителями черты. И только в пубертате всерьез появляется эта возможность — обнаружить, проявить, узнать свою отличность. Да, это может быть спровоцировано компанией или другим человеком. Но именно потому, что подросток неосознанно искал эту провокацию.

И во многом от позиции и отношения родителей зависит на что пойдут основные силы подростка.

Если есть поддержка, доверие и уважение, ребенок может сосредоточиться на содержании: что мне нравится, чем мне это нравится, чем не нравится, что это мне дает, в чем ограничивает. Очень часто это помогает переоценить не только новое, так пугающее взрослых, но и то привычное, отвергаемое в период подросткового бунта. Переоценить, чтобы вернуть или изменить уже как свое. Выбранное, а не навязанное.

Если такой поддержки нет, все силы уходят на борьбу за свое право выбирать, делать по-своему, противопоставлять себя взрослому. И эта борьба со стороны подростка может быть совершенно бескомпромиссна. На разрыв.

Нам часто кажется, главное дать правильные ориентиры ребенку. Даже если отношения страдают от этого. Но отношения — это основа. Это как холст для картины. И если нет холста, никакое мастерство, никакое ремесло, никакие правила не помогу создать картину. Ее просто не на чем будет писать.

Поэтому все, что способствует хорошим отношениям — надежным, искренним, уважительным — есть благо для ребенка. Да, впрочем, любого человека, любого возраста.

Особенно во времена кризиса.

Нужна целая деревня, чтобы вырастить одного ребенка.
Африканская пословица.

Посвящается подросткам.
О подростках написано так много, хорошо и разнообразно, что я только небольшую и узкую тему хочу рассмотреть. А именно, отношения подростка с другими взрослыми (не родителями).

В современном мире почти все мы имеем близкий круг людей, которых мы выбираем, ценим, которыми дорожим. Есть дальний круг людей, с кем мы вынуждены общаться, может быть, даже довольно часто, по работе, учебе, другой необходимости, но без которых в отсутствии этой необходимости отлично обходимся. И очень часто совсем или почти совсем нет среднего круга – людей не выбранных, но значимых. Родни средней и дальней – тети, дяди, кузены и кузины, и иже с ними; соседей, с которыми всю жизнь бок о бок; учителей, священников…

Мне кажется, у этого «среднего» круга есть очень важная стабилизирующая роль. Такая персонифицированная община. Так устроена жизнь в племени, в деревне. И этого почти нет в современном мегаполисе.

Для подростка же, на мой взгляд, этот «средний круг» еще более значим.
Ведь они переживают период сложных, конфликтных и напряженных отношений со своими родителями. С одной стороны, они прилагают нешуточные усилия, чтобы стать совершенно несносными (а как еще отделяться!). С другой стороны, переполнены тревогой, и причин тому множество. Поэтому при всей любви и привязанности, трудно ощутить стабильность в собственной семье.

Есть и другие взрослые. Учителя, например. Но тут тоже… Редко кому повезет почувствовать надежную и устойчивую фигуру в учителе. Да, у них много работы, да, отчетность, да, показатели, да, с них стружку снимают за ЕГЭ… Всех можно понять.

Конечно, когда я рассуждаю о том, как замечательно устроена «племенная жизнь», все это выглядит довольно умозрительно. В племени я, действительно, не была. Но у меня есть опыт работы и жизни в семейных лагерях, по духу во многом близкий к жизни в общине, племени, деревне.

И там есть разные семьи, с разными детьми. Они необязательно становятся близкими друзьями, хотя такое случается часто. Но в любом случае, поскольку жизнь походит вместе, поскольку нужно готовить еду, носить воду, убирать мусор, организовывать время, отношения складываются вполне добрососедские.

И для подростков это открывает новые возможности. Не только попробовать рубить дрова, разводить огонь, поставить палатку, сходить за водой на речку. Но и договориться о времени отбоя для тех, кому за 15. С руководителем лагеря договориться. Взять на себя ответственность, обязательства.

Не только погонять в футбол со своей компанией. Но и пойти в поход, сплав или просто на прогулку с почти посторонними (но нет, уже не посторонними) людьми. И с ними можно поговорить о важном. Потому что нет в них беспокойного родительского придыхания, но есть интерес и уважение, зависящее от того, как ты себя проявил. Не слишком близкая дистанция, но и не слишком далекая.

Такой островок стабильности, иногда совершенно необходимый во времена перехода.

В обычной жизни подростки часто пытаются восполнить этот дефицит, уходя пожить к бабушке, тете, отцу, с которым мама в разводе. Иногда это побег от, а иногда поиск чего-то другого. Других, может быть, более спокойных, ровных, устойчивых отношений с взрослым.

Я, конечно, не претендую на полноту понимания роли «целой деревни» в развитии ребенка. Мне скорее хотелось рассмотреть тот уклад жизни и ценности с ним связанные, который существовал многие века. И, мне думается, что многие формы современной организации сообществ, клубов, групп, проектов часто обращены именно к этим ценностям.

Потому что важное остается важным.

На заре появления психотерапии в ее нынешнем понимании, отец-основатель полагал, что полный и совершенный анализ может решить все проблемы человека. Довольно скоро стала очевидна невозможность «окончательного» анализа. Это не слишком радостная новость.
Но есть и хорошая. Он и не нужен. Потому что основная ценность терапии вовсе не в результате. Во всяком случае, не в результате, понимаемом как картинка кристальной ясности. А в процессе. В процессе медленного и сложного развития способности лучше понимать самого себя и других людей.

Зачем?

Самый очевидный ответ — чтобы действовать более осмысленно и целесообразно. Сообразно своим целям.

Например.

Мама. Очень тревожная. Сын подросток. Крайне неопытный и не в меру самостоятельный (с ее точки зрения). Что хочет мама? Мира, спокойствия и взаимопонимания. Что она делает? Дает советы, «стелит соломку», всячески пытается помочь. Для мамы ее тревога выглядит как забота. Для сына ее забота выглядит как вмешательство и недоверие. К чему это приводит? К конфликтам и ухудшению отношений. Результат прямо противоположный желаемому.

Что дает понимание себя и сына? Мама учится различать тревогу и заботу. Это разные состояния. Мама учится замечать, для кого она делает то, что делает. Для себя — чтобы ей стало спокойнее. Или для сына. Тогда возникают еще вопросы — хочет ли он этого, нуждается ли в этом, просит ли. Мама учится в разговоре с сыном делать паузы, чтобы выбирать, что и как сказать. А до этого разобраться сначала самой зачем она это хочет сказать и как это может быть воспринято сыном.

Выглядит довольно громоздко. Обычно мы так не делаем. Или, во всяком случае, это происходит в свернутом полуавтоматическом режиме. Но. Когда возникают, долго существуют и никак не разрешаются постоянные конфликты в важных сферах жизни, приходится этот внутренний процесс разворачивать или заново выстраивать. В психотерапии.

И вот это внимание и попытка понять, только понять, ничего больше, меняет взаимоотношения. Меняет эмоциональную окраску. И к себе — женщина перестает чувствовать себя недооцененной беспомощной бедняжечкой. И к сыну — мама перестает видеть его неблагодарным, несдержанным недорослем.

Меняет осмысление происходящего. У клиентки получается лучше соотносить свои действия с желаемой целью не только в какой-то идеальной перспективе, но и в каждый конкретный момент времени реальных отношений.

Все ли получается? Стали отношения прекрасными? А сын послушным? Нет, нет и нет.
Но отношения стали лучше. А происходящее, даже конфликтное, становится важным источником информации для большего понимания себя и сына.

Это еще один ответ на вопрос, почему психологи советов не дают.

Обычно у них есть в запасе нечто более ценное и полезное.

Порой это слово «благодарность» (и, особенно, «неблагодарность») связывается в нашем сознании с чувством долга. Упреком звучит: «Ах ты неблагодарный». Мы обязаны быть благодарными родителям, учителям, наставникам. Это трудно оспорить (да и не очень-то и хочется). Вместе с тем такое долженствование существенно «утяжеляет» это легкое и радостное чувство – благодарность.

В работе я часто сталкиваюсь с тем, насколько освежает, осветляет и облегчает жизнь способность испытывать благодарность. Другим людям, судьбе, обстоятельствам, Богу. Да, и себе тоже, но это уже высший пилотаж.

И для меня способность быть благодарным, это в первую очередь готовность быть внимательным, замечать. К психологу ведь приходят, когда что-то не так – плохо, тяжело, трудно. Это смещает фокус внимания. Оно и понятно, когда болит, трудно думать о чем-то другом. Но часто верно и обратное – когда мы думаем только о своей душевной боли, мы подпитываем именно ее, не замечая ничего другого.

Пример из работы с девочкой-подростком. Умной, толковой, настойчивой, очень амбициозной. И при этом обидчивой, раздражительной, конфликтной, от чего, конечно, страдает. Она хорошо замечает, как ее задевают, отвергают, критикуют. Об этом может говорить долго и эмоционально. А что было хорошего? Да ничего. Я попросила ее вести дневник, где фиксировать каждый день что-то хорошее и что-то плохое, происходящее в отношениях с одноклассниками. Девочка ответственная и, повторюсь, большая умница. И уже на следующей встрече нам было что обсудить. И примирение с подругой, которая первая подошла. И веселую игру на переменке, в которую ее пригласили. И оживленное совместное обсуждение «королевского» завтрака в школьной столовой.

Или другой пример. Молодая женщина. Замученная. Дети, быт, родители, работа, отношения с коллегами, много всего. Действительно много. Но основные ее мучения от сознания собственной никчемности, ничтожности и прочих ни… Она в отличии от предыдущей истории никого не обвиняла, не упрекала, не критиковала. Никого, кроме себя. И это сужало для нее весь мир до единственной точки – себя ужасной. Похоже, отсутствие ожидаемого ею негодования и осуждения в моих глазах помогло ей развернуться в сторону других людей и других граней реальности. Кстати, довольно быстро. И как только она обратила на них свое внимание, появилась и благодарность. Мужу, детям, родителям, коллегам.

Иногда нужен внешний толчок и определенные усилия, чтобы фокус внимания сместился.

Но это не так уж трудно.

И оно того стоит.

Недавно подруга перепостила написанную пару лет назад заметку. Про злость. Как, зачем, чем и почему злость важна. Перечитала, подумала, что готова подписаться под каждым словом. И вместе с тем…

При всей своей незамутненной ясности и силе, злость зачастую не более чем маскировка, защита, способ спрятаться от состояния, с которым иметь дело куда труднее, чем с яростью.

Не так давно, на одной из сессий, клиентка крайне возмущенно мне «предъявила»: «Я хожу - хожу уже три месяца, а где результаты?! И смысл мне продолжать?!!!».

Я ей очень благодарна. Во-первых, за прямоту и ясность. Во-вторых, за то, что она запомнила и учла мою просьбу о двух завершающих встречах, если она захочет прекратить терапию. (Тогда она усмехнулась на это мое предложение: «С чего бы мне захотеть прервать?», и на мой ответ: «Если так происходило во всех Ваших отношениях, почему бы такому желанию не возникнуть и в этих»). И, в-третьих, за то, что она готова со мной об этом говорить.

Ее злость мне вполне понятна и, повторюсь, приятна своей честностью. С другой стороны, и это как раз тема для работы, эта же злость очень лукава. Она уводит. От нее самой. От осознания, принятия того факта, что даже когда она очень хочет, прикладывает силы, уделяет время, вкладывает деньги, она не всегда может получить то, что хочет.

Есть разные способы обходиться с этой невозможностью.

Можно злиться. Требуя от себя. От других. Действовать. Искать другие способы. Строить. Ломать. И снова строить. И никогда не сдаваться. Это хороший способ. Не говоря уж о том, насколько он социально одобряем: «бороться, искать, найти и не сдаваться». Хороший. Если только он не единственный. Если вы имеете его, а не он имеет вас. Потому что в последнем случае, оглянувшись назад можно увидеть одни руины: поломанные отношения, порушенные увлечения, осколки переживаний. Да, внешнее положение может казаться со стороны вполне успешным и завидным. А на душе пустота. С чем, собственно, женщина ко мне и обратилась.

Другой путь кажется проще. Но в реальности гораздо сложнее и мучительнее.

Это путь признания, что другие не всегда могут дать нам желаемое. Признания, что и сами мы не всегда «справляемся» с собой же. И лучшее, что мы можем – принять и пережить это. Со слезами, грустью, печалью или отчаянием.

Это не то, что мы хотим. Мало кто в здравом уме захочет такое. Но порой это важнее, чем то, что мы хотим.

Это то, в чем мы нуждаемся.

Девушка. Красивая и умная. С чувством юмора и самоиронии.
Недавно вышла замуж. Многочисленная родня мужа ее раздражает. А супруг как раз очень привязан к своим дядям и тетям, двоюродным братьям и прочим кузинам. Любит проводить с ними время, встречаться на праздники и так просто. Мечтает летом поехать отдыхать большой компанией.
На этой почве конфликты. Что понятно.
Ну, хорошо…

Чем, собственно, они Вас раздражают?
Да всем.
Например?
Приходят…
Угу. И?
Ну вот.

Медленно и постепенно продвигаемся:
- Да не так уж они меня и раздражают. Я их даже и не знаю, в общем-то.
Ну, хорошо…

А вот они приходят, и что происходит?
Они разговаривают, что-то обсуждают, вспоминают вместе.
А Вы?
А я сижу.
А что бы хотелось?
Ну что я с ними буду обсуждать? Я этого даже не знаю, это их жизнь, до того как мы познакомились.
А что чувствуете?
Ну, мне это все неприятно и хочется, чтобы поскорее закончилось.
А что неприятно?
Им весело, а меня они игнорируют. Я ни при чем.
А как бы Вам хотелось?
Хотелось бы как-то вместе общаться. Но я не самый коммуникабельный человек в мире. Вот так включиться, предложить какую-то тему… Мне трудно. А у них всегда куча своих тем.

Опять-таки медленно и постепенно картина становится яснее. Это не раздражение. Скорее смущение, стеснительность и досада. И еще обида на мужа, что он со своими родственниками, а не с ней.
Ну, хорошо…

А как Вы думаете, как это выглядит со стороны? Когда Вы сидите отдельно от всех?
Ну не знаю…
Иногда другие люди, родственники мужа, например, могут решить, что Вам с ними не интересно. Что Вы не хотите с ними общаться.
Мне надо над этим подумать…
Ну, хорошо…

В следующий раз девушка рассказала, что поделилась с мужем услышанным. «Да? – удивился он, - Я думал, тебе скучно и неприятно. И ты так свысока на нас на всех посматриваешь. Правда, смущаешься? Так давай что-нибудь придумаем».

Мораль незамысловата.

Другим людям очень трудно понять, что мы чувствуем, если с ними об этом не говорить. Еще труднее, если эти чувства не до конца понятны нам самим.

Дочка попросила написать о любви.
Сложная тема.
А как ей откажешь.

Я вижу много проявлений любви. Хотя к психологу обычно приходят не с самыми приятными переживаниями. Может быть, поэтому любовь звучит так ярко и чисто.
…
Пациент в реабилитационном центре. Алкоголизм. Обсуждаем его агрессию по отношению к жене. С одной стороны, с другой, что думал, чувствовал, тогда, сейчас… В какой-то момент глаза его наполняются слезами: «Я ведь… я ведь так виноват перед ней».
…
Мальчик, 9 лет. Рисуем, веселимся. Вместе (по очереди) создаем очень толстого и при этом удивительно милого персонажа. С трогательной улыбкой и ручками, которые не в силах обхватить собственный живот. После занятий парнишка выскакивает к маме (стройной, подтянутой, привлекательной женщине), протягивает ей рисунок – «Мама! Это ты!!!». И они оба радостно смеются, рассматривая «ее» портрет.
…
Молодой человек. Игрок, задолжавший друзьям и родным, обманывавший всех кругом. В какой-то момент, уже от безысходности (нечем платить за обучение) признается друзьям. Совершенно уверенный, что на этом все, конец – дружбе, учебе, планам на будущее. И слышит в ответ через некоторое время (ребята настояли, чтобы он рассказал все родителям, сами сходили на группу для родственников игроков): «Да, ты, конечно, дурак. Но ты наш дурак!».
…
Молодой мужчина. Начались отношения, в которых много удовольствия, но много и неуверенности, и от этого бравады с обеих сторон: «Не получится завтра встретиться? Потом у меня планы, потом ты уезжаешь… Ну отлично, увидимся через месяц». Через какое-то время после обсуждения в терапии отношений, открытости, доверия, решается сказать своей девушке, как много она для него значит, как заиграла красками его жизнь.
Почему же ты не говорил этого раньше?!
Ну… не привык… не знал, чего ожидать… чувствовал себя очень уязвимым…
Ну да! А двадцатилетняя влюбленная девушка, конечно, неуязвима!
…
Семейная пара. Много взаимных претензий, конфликты, «всегда одно и то же». Разбираем привычную ситуацию – поездка на выходные к друзьям.
А там, он всегда… это невозможно… всем настроение испорчено…
Да там действительно невозможно… а что ты от меня хочешь… зачем ты меня вообще туда тянешь…
Да можешь не ехать… кто настаивает!
Да, сама всегда просишь… я иду тебе навстречу… а я же еще и виноват
Да все не так!
Да хватит!
Стоп. Стоп. Стоп.
Вы просите, чтобы муж с вами поехал?
Да нет. Я спрашиваю, хочет ли он поехать.
А если он откажется?
Я поеду одна, с удовольствием проведу вечер с друзьями.
А Вам (к мужу) хочется поехать в гости?
Нет, я этого не люблю. Я бы ее с удовольствием отпустил бы. А потом встретил бы на машине. Мне не сложно. Но она же все время просит, чтобы я тоже ехал. Не могу же я ей отказать.
Да я не прошу. Не могу же я тебе не предложить.
А сейчас, вы услышали друг друга?
Так ты не обидишься, если я тебя не позову?
А ты не обидишься, если я откажусь?
…

Мне повезло, в моей профессии я вижу много ликов любви.

Когда я училась в университете, наш преподаватель Гозман Леонид Яковлевич (тогда он занимался психологией семьи) говорил, что стереотип идеального мужчины, в отличие от идеальной женщины по крайней мере внутренне непротиворечив. То есть женщина, например, должна быть нежной, ранимой, чуткой и одновременно надежной и несгибаемой боевой подругой. Как героиня кинофильма Рязанова «Давным давно», которая воюет с шашкой наголо и при этом падает в обморок при виде мыши. Идеальный мужчина, будучи смелым, решительным, ответственным, стойким и надежным все-таки избавлен от необходимости демонстрировать свою чувствительность (во всяком случае, был избавлен). Понятно, что как любой идеал он обладает необходимым свойством быть принципиально недостижимым, но речь не об этом, речь о векторе. Куда стремится.

И, похоже, последнее время и мужской идеал тоже становится довольно противоречивым.

Современная жизнь накладывает опечаток, и мужественность, атрибутами которой раньше были физическая сила, способность решительно и бескомпромиссно двигаться к поставленной цели, смелость и стойкость, сейчас приобретает другую окраску. И это вовсе не песня про «измельчали нынче мужчины». Наоборот. Условия жизни сейчас (в мегаполисе уж во всяком случае) предъявляют другие требования. И надежность теперь означает не умение добыть мамонта и защитить от набегов «хазар». Надежность означает умение заработать достаточно, чтобы «прокормить» себя и семью. А это требует развитых социальных навыков. То есть гибкости, внимания к другим, чуткости и терпения.

И тогда зачастую (не претендую на статистически значимые обобщения, только мои наблюдения) происходит сбой. Причем у наиболее «продвинутых пользователей», образованных, успешных, умных, отличных переговорщиков, организаторов, селф-мейд-мэнов. Привычно маскулинные (архаичные, брутальные, как ни назови) формы выражения агрессии уже не приемлемы, а социальные изыски в этом плане еще не освоены (они, прямо скажем, в освоении не просты). Тут, конечно, сарказм всем в помощь, поскольку обычно интеллект высок и с этой задачей справляется на раз. Но не в любой ситуации сарказм ведет к желанной цели. И тогда вместо «все и всегда я буду решать сам на том простом основании, что я мужчина» возникает тишина. И гибкость становится уступчивостью, чуткость к другому означает пренебрежение своими чувствами и желаниями, а терпение приводит к ежедневному «выносу мозга». Удовлетворенности жизнью и отношениями не способствует.

Дальше есть варианты.

Либо ждать, что все само образуется. Почти всегда это заканчивается взрывом или разрывом (или они идут в одном флаконе).

Либо что-то менять. «Отвоевывать» свою территорию. Сначала «внутри» как право хотеть или не хотеть. Затем снаружи. Как выразился один мужчина: «Я стал больше говорить о том, что мне не нравится. И вы знаете (с удивлением), наши отношения улучшились».

Собственно, задача осознания, принятия, присвоения и адекватного выражения агрессии – задача важная и сложная для многих. Гендерный признак совсем не является определяющим. Меняющиеся условия диктуют новые вызовы и новые формы. Но проявление своих желаний и потребностей всегда требует усилий.

Формы меняются, задачи остаются.

В нынешних обстоятельствах, такое название вызывает ассоциации с риском заражения, социальной ответственностью, пандемией и прочее. Я несколько другой контекст имею в виду. Эмоциональный. То есть ощущение нашей внутренней вовлеченности в ситуацию, отношения, выбор.

Самый простой пример – насколько трудно родителям делать уроки со своими детьми. С чужими – пожалуйста. Находятся подходящие вопросы и примеры для иллюстрации материала. Находятся слова поддержки и мотивации. Есть место шуткам и взаимному удовольствию. Даже если нас не ожидает крупный педагогический успех – а не всегда наши способности соответствуют нашим желаниям – это все же может быть вполне интересное занятие.

Не так со своим ребенком. Если удалось обойтись без физического и эмоционального насилия – это уже победа. Слишком быстро эмоциональное «Что тут непонятного?!!!», «Как же можно это не понимать?!!!» сметает остатки родительского разума и человечности.

И если эмоция – это энергия, придающая сил, но и, в определенном смысле, лишающая свободы, «вынуждающая» поступать определенным образом, то противовес, противоположность не разум, а пространство (буквально, как в физике). Сначала все же «шаг в сторону», хотя бы символический, потом уже на помощь приходит разум.

Чтобы почувствовать некоторую степень свободы, нужно допустить возможность разных вариантов развития событий. Например, что именно этот конкретный ребенок (Ну почему именно он?! Ну как так?!) не поймет эту теорему, несмотря на все старания. И может даже получит двойку. Что само по себе не смертельно. «Шаг в сторону» и мы способны «увидеть лес за деревьями» и напомнить в первую очередь себе, что есть вещи поважнее пятерок и двоек. Отношения в семье. Вера ребенка в свои силы. Уважение друг к другу. Умение справляться со стрессом, в конце концов. И если вам трудно справиться со своими эмоциями, видя непонимание на лице сына, то представьте, что видит в этот момент он, и с чем приходится справляться ему.

Трудно ли это? Да.


Когда я работала в реабилитации очень много сил всех специалистов уходило на то, что донести до пациентов несколько довольно простых идей.

Чувства есть. Они разные. Мы не можем ими произвольно управлять. Не можем испытывать только «хорошие» или «приятные». Не можем избавиться от «плохих» или «неприятных».

Лучшее, что мы можем сделать – стараться понимать себя. Замечать свои чувства. Видеть связи: какие события, слова, действия, мысли и воспоминания вызывают эти чувства. (Какие-то из этих ситуаций мы можем «превозмочь», в какие-то предпочтительнее «не попадать»).

Мы можем разделять чувства и действия. Злость не означает непременно агрессию. Страх не приводит обязательно к бегству. Любовь не сводится к сексу. И если я тебя понимаю, это не значит, что я с тобой согласна и сделаю как ты хочешь.

У нас есть разные чувства. И у нас есть разные способы обойтись со своим состоянием. Со своим напряжением, раздражением, возмущением, вожделением. Есть способ отреагировать. Он не предполагает никакого зазора между стимулом и реакцией. Не нравится – бей, нравится – бери, плохо – сделай еще хуже другому.

Есть другой способ – выбрать то, что соответствует целям, ценностям, стремлениям. А для этого сначала нужно обеспечить себе зазор. Временной и эмоциональный. Пространство и паузу. Выйти из комнаты. Отвести взгляд. Попить водички. Улыбнуться. Посмотреть в окошко. Посчитать до десяти. Умыться. Глубоко и медленно подышать.

С опытом пространство и паузу можно научиться создавать внутри.

Но с любым опытом можно оказаться в положении, когда лучшее - это выйти из комнаты.

Из литературы, из личного опыта или опыта друзей, каждый из нас знает, насколько мучительной может быть ревность. В самых тяжелых своих проявлениях это похоже на одержимость. Аффект, которому человек не может противостоять. И что-то есть завораживающее в этой силе. В значительной степени она воспринимается как подтверждение силы любви. До тех пор, пока не разрушает собой отношения.

На заре моей практики я помню чувство совершенного бессилия, беспомощности и своей бесполезности, когда клиентка с болью рассказывала, как она страдает от собственной ревности. Насколько измученной и униженной она себя чувствует и от действий партнера, и от своей невозможности на это не реагировать.

Сейчас я полагаю, что ее и мое бессилие — это скорее ориентир, указывающий направление.

Потому что ревность держится на двух столпах — стремлении контролировать другого и попытках контролировать себя. И освобождение требует двойного испытания для Эго. Сначала движение извне вовнутрь. От злости и требований направленной на другого к собственной внутренней беспримесной боли. И потом движение вовне. От принятия боли к признанию своей слабости и нужды. Потому что таков единственный способ эту боль трансформировать.

Случай (как всегда компиляция).
Молодой человек. Умный, рефлексирующий и очень ценящий партнершу. Но все время крайне болезненно реагирует на любые действия, которые он интерпретирует как знаки внимания другим. Эти знаки могут быть очень разнообразны: улыбка, взгляд, оживление, разговор, одежда и так далее. Он не сомневается в ее верности. Но, каждый раз видя радость на ее лице, обращенном не к нему, он начинает сомневаться в себе. В том, что он достаточно интересен для нее, в том, насколько хорошо он выглядит рядом с ней, в том, что думают другие, наблюдая всю эту картину. И это мучительно. Он пытался объяснить ей, как ему тяжело. Это бывали ссоры и конфликты, бывали и спокойные разговоры. Он видит и ценит понимание и определенные шаги навстречу с ее стороны. Но не помогает. Психолог - последний шанс.

Довольно быстро становится понятным и ему самому, что единственное средство, которое его может успокоить — совершенная ее изоляция. Что никак не является решением проблемы. Даже если бы это было возможно, а понятно, что рассматривался исключительно умозрительный вариант. Поскольку в изоляции она очень скоро стала бы ему совсем не интересна.

Это — переломный момент. Когда происходит ясное осознание, что партнер ничем не может помочь, потому что не он является причиной, клиент остается со своей болью один на один. Это трудно. Совершенно непонятно что с этим делать. Раньше была надежда, что партнер поймет, изменится и все будет хорошо. Теперь ее нет. И очевидно, что любые рациональные объяснения не помогают. Поэтому необходим следующий шаг.

После признания невозможности изменить другого, приходится принять и пережить невозможность изменить себя. И только из этого трудного переживания тупика и рождается способность выйти за эти рамки. Во внутреннем опыте она переживается как готовность и открытость новому. Что всегда приходит вслед за искренним принятием бессилия.

И уже на этой основе можно воспользоваться помощью и всеми теми довольно простыми способами (переоценка убеждений, работа со своим эмоциональным состоянием, поиск опор для ощущения своей внутренней стабильности и т. д.), которые до этого, как просто техники, не работали вообще.

Как и в любой трансформационной работе, «техническая сторона» сторона наименее значима. Никакие техники не помогают, если клиент не готов их воспринять. И всегда можно найти или создать вместе с клиентом способы, которые помогут ему, когда готовность есть.

А вот самый важный, трудный и прекрасный процесс внутренних изменений никакими «приемами» не регулируется.

И это очень по-человечески.

Время от времени попадаются публикации на тему обид, основной смысл которых в том, что обиды нужно отпускать и прощать. Незачем таскать этот груз, только осложнять себе жизнь. В некоторых направлениях, например, расстановках по Хеллингеру необходимость прощения обид, особенно в семейной системе, звучит почти как требование.

Это встречает ответную, тоже вполне обоснованную, реакцию. Есть обиды, которые так просто не отпустить, есть поступки, которые невозможно простить. Неприемлемо и нетерапевтично «принуждать» клиента к прощению.

Принуждение и долженствование, на мой взгляд, находятся вне рамок терапевтического контакта. И все же нельзя отрицать взаимного влияния всех участников процесса. И наши убеждения, представления и системы координат, даже существующие сугубо «для внутреннего пользования», тоже оказывают влияние.

Приходит, например, на консультацию женщина. Два года в разводе. Очень сильна обида на бывшего мужа. Она плачет. Она злится. Она почти кричит от боли и злости. Она повторяет раз за разом. Одно и то же. И по этому кругу уже ходит не первый раз. И не первый год. Это вызывает много сочувствия. Потому что страдание очевидно. И много злости. Потому что сколько уже можно. И непонимание, как же можно так со своей единственной жизнью обходиться. И очень эмоциональное понимание, что никак по-другому она не может. Вот не может.

Сколько я могла наблюдать в жизни и в работе, за собой и за другими, обида диктует нам очень зависимое положение. Она и возникает из некоторой зависимости – материальной, статусной, эмоциональной, непременно. И эта зависимость фиксируется и усиливается болью.

Зависимое положение проявляется в первую очередь в эмоциональной несвободе. Невозможно об этом не думать, не плакать, не злиться. Иногда невозможно настолько, что замирают все другие отношения, трудно спать, есть, обида буквально «разъедает» душу.

Это еще и временная несвобода. Это жизнь в прошлом, прокручивание раз за разом случившееся, вновь и вновь задаваясь вопросами: «Как же так?», «Ну почему же?», «Как он мог?».


И, наконец, не только источник проблемы, но и потенциальная возможность разрешения субъективно связывается с другим человеком. «Вот если он осознает, попросит прощения, предпримет конкретные действия, чтобы все исправить…» Иногда при этом обида настолько сильна, что кажется, ничего уже исправить невозможно, «сделанного не воротишь», извинения и исправления не принять. Но ожидания изменений все равно связываются с кем-то другим.

Хозяева ли мы своим чувствам? Не вполне. Не всегда, особенно, если речь идет о сильных чувствах, мы можем их «переключить» или «выключить». Проживание чувств часто сложный, иногда долгий процесс, опосредованный и культурой, и воспитанием, и личным опытом, и темпераментом.

Можем ли мы влиять на этот процесс? Да, определенно. Что касается обиды, очень часто это чувство поддерживается неосознанным желанием «наказать» обидчика своим состоянием. Особенно, если с ребенком так поступали родители. Как бы иррационально это не звучало, если такое убеждение сформировалось в детстве, оно может быть довольно стойким. И все же мы вольны пересматривать свои убеждения. Сначала их, правда, нужно обнаружить. И это в нашей власти.

Собственно с возвращения власти себе, не обстоятельствам, не другому человеку, а себе, и начинается процесс изменений. Власть можно реализовать по-разному: решиться на существенные перемены в жизни, позволить себе увидеть ситуацию под другим углом, поменять отношения с человеком или отношение к нему, обратиться за помощью к специалисту, наконец. Много вариантов.

Чем завершиться этот процесс никогда нельзя знать заранее. Может быть, прощением. Или прощанием. Расставанием или близостью. Изменением внешним. Или внутренним.

В одном можно не сомневаться – проживание обиды дает возможность двигаться дальше.

А это уже не мало.

Приходит клиентка. Она не справилась с задачей, которая для нее была важна. Она злится, расстроена, она винит себя и признает, что обстоятельства были не самые благоприятные, она старается понять, почему так произошло и что ей делать дальше. Ей сложно, потому что вопросов много и тяжело, потому что поражение подтачивает силы.

И вместе с тем, это та точка на пути, которая наряду с большими трудностями таит в себе большие возможности. Точка разочарования.

Мы разочаровываемся в родителях. Однажды обнаруживая не только их силу, но и слабость. Не только уверенность, но и сомнения. Не только правоту и надежность, но и ошибки и уязвимость.

Мы разочаровываемся в учителях. В тех учителях, с большой буквы, которых возвели на пьедестал, в которых видели образец служения профессии, науке, людям. Которые в какой-то момент оказываются обычными людьми. Возможно стареющими, корыстными, завистливыми или тщеславными.

Мы разочаровываемся в детях. Когда они не смогли, не стали, не захотели, даже не попробовали. Разочаровываемся, осознавая, что они отдельные личности. И это мы, родители, нагрузили их своими ожиданиями, нереализованными устремлениями, несбывшимися мечтами.

Разочарование мучительно. И оно же может стать целительным. Потому что это точка столкновения с реальностью. И дальнейшее зависит от того, хватит ли у нас мужества, мудрости и стойкости принять эту реальность.

Тогда возникает возможность реальных отношений с реальными родителями. А вместе с этим и наш шанс повзрослеть.

Возникает возможность живых отношений с живыми учителями. А вместе с этим и наше право выбирать свой путь.

Возникает возможность настоящих отношений с настоящими детьми. А вместе с этим и наша способность их любить.

Разочарование в себе не менее мучительно. Приходится признавать, что "не властны мы в самих себе". Смириться с этим не просто.


Мы пытаемся избежать разочарования. Отрицая, преуменьшая, обвиняя других и обстоятельства. «Это не я не смог, это вообще было невозможно».
Мы пробуем застраховаться, отказываясь от своих целей. Пасуя перед амбициозными задачами. Не рискуя браться за то, что нам по-настоящему важно и привлекательно. Заранее склоняя голову перед потенциальными неудачами.

И все же, путь через разочарования – это путь к зрелости и целостности. Когда у нас хватает сил пройти по нему, мы обретаем способность уверенно двигаться вперед, выбирая свой собственный вектор развития, без иллюзий принимая себя.

Смотрела недавно передачу «Голые и напуганные». Про то, как сорок дней прожить в Африке имея котелок, мачете, лук со стрелами и огниво. Мне кажется, это почти невозможно понять даже когда следишь за документальной съемкой. Мой мозг, во всяком случае, категорически бунтует при попытке представить себе как это ходить босиком по колючкам под палящим солнцем, спать у костра на земле слегка припудренной ветками и листьями. Это настолько за гранью моего чувственного опыта, что я способна лишь благоговеть перед этими людьми.

Но рассказать хотела, конечно, не об этом. Как и в любой ситуации взаимодействия и взаимозависимости людей, очень видно (а со стороны всегда так хорошо видно!), как проявляются характеры, на чем возникают проблемы.

И вот простая история. В группе восемь человек. Кто-то взял на себя роль добытчика, охотника или собирателя, кому что ближе. Кто-то «хранителя очага». И первые отправляются на охоту или рыбалку. Выслеживают дичь, мастерят ловушки, сидят в засаде, ловят рыбу. Дело трудное, требует мастерства, много времени и сил, часто опасное, сильно зависит от удачи и с непредсказуемым результатом. Если удалось добыть хороший трофей, это очень много. Это еда, а значит, силы, хорошее настроение, возможность продержаться дольше, справиться с холодом, усталостью, подавленностью, нагрузкой. А если не удастся – все усилия зря.

Те, кто остаются у костра собирают, рубят дрова, носят воду, кипятят ее, строят по возможности навес, настил, ограду от диких животных. Это дает всем воду (без которой не прожить, но для жизни только ее недостаточно), чуть больше тепла ночью, чуть больше удобства (потому что настил все равно не мягкий, а навес не спасает от дождя). И это может каждый – вода близко, деревья тоже. Это кажется не очень ценным, но без этого не обойтись.

И в какой-то момент, когда все уже уставшие и голодные, измученные жарой и дождем, голодом и усталостью, опасениями и дискомфортом, начинаются взаимные претензии. «Вы там просто гуляете, а мы тут…», «Да, хорошо вам тут сидеть у костра, а вы попробуйте…»

Каждый прав в своих убеждениях и одновременно не прав.


Ведь суть претензий не в том, что другие мало делают, а в том, что меня мало ценят. И именно этого очень не хватает.

Конечно, когда ресурсов больше, у нас, по крайней мере, хватает сил лучше удерживать свои претензии. И почему-то даже в самых комфортных условиях мы нечасто делимся восхищением и благодарностью.

Вот, например, подруга обронила: «а мне в семье никто за еду спасибо не говорит. Съели и пошли». Она очень вкусно готовит. И я точно знаю (я же не слепая), что близкие ее ценят и любят (и ее блюда им очень по душе). Но почему-то не говорят об этом.

Или другой случай. Муж приносит домой экзотические фрукты. Жена встречает его словами: «Ну зачем же ты так много денег потратил!». Он с заботой и она с заботой. А в результате он ей отвечает: «На тебя не угодишь». И оба расстроены. Она-то надеялась услышать: «Да мне никаких денег на тебя не жалко». Но и он, наверняка ожидал от нее другого приема.

Или еще история. Когда я ездила в команде организаторов семейного лагеря, у нас были разные специалисты: психологи, художники, педагоги. Все профессионалы и большие мастера. И все отмечали, что это особое удовольствие – работать в команде, когда есть поддержка. Эта поддержка, если разобраться, вовсе не помощь или совет. Каждый вполне умеет справляться со своей зоной ответственности. Поддержка, или как сказала одна девушка «вишенка на торте», это удовольствие, восхищение и внимание, которым каждый отмечает вклад другого. Это придает сил и мотивации, воодушевляет и заряжает. Это дорогого стоит. И, положа руку на сердце, не требует таких уж усилий.

Иногда мы пренебрегаем благодарностью осознанно из страха, что «зазнаются», «сядут на шею», что наша благодарность налагает на нас обязательства, дает больше прав другому. Иногда не приходит в голову выразить благодарность словами, потому что «это же и так понятно, зачем говорить!».

В каком-то смысле, благодарность это забота о другом. И об отношениях. (Еще и о себе, безусловно, но об этом я уже писала). Это наше внимание и щедрость. Это «благой дар». Без расчета и обмена, без ожиданий и взвешиваний.
Тем он и ценен.
И именно такой, приносит больше, чем мы могли бы «рассчитать».

В стародавние времена (в прошлом веке, на минуточку), когда я только осваивала психотерапевтическую премудрость, ведущая нашей программы объясняла: «Мы так часто спрашиваем о чувствах, потому, что о них обычно не говорят. Нас и мысли интересуют. Просто о том, что они думают, люди говорят охотнее».

С тех пор утекло много воды. Изменилось отношение к психотерапии (об этом как-нибудь отдельно), сильно увеличился спрос на психотерапевтические услуги, написано и опубликовано много хороших текстов о психологии, развитии, потребностях и, разумеется, о чувствах.

И теперь, то ли в силу врожденной моей строптивости, то ли из-за реального смещения, то ли вследствие ситуативной диспропорции, мне видится искажение баланса в другую сторону.

Сказано о чувствах много. Важность их признается все в более широко. Развитие эмоционального интеллекта — значимый трэнд в воспитании детей.

С точки зрения психического здоровья, строго говоря, признание чувств — этот всего лишь одна ступень на пути к целостности. Важная, но далеко не единственная. Умение определить свои чувства и состояния, назвать их, выдержать, не разрушая себя и других, выразить, при необходимости, адекватным способом, направить в подходящее русло энергию этих состояний — вот только основная часть необходимых умений, связанных с нашими собственными чувствами. Потому что есть еще чувства других людей. И навыки их распознавания, выдерживания и взаимодействия с ними не менее важны.

Этому мало и плохо учат целенаправленно. И очень немногим из нас повезло узнать это в детстве, «из воздуха», как мы учимся родному языку, просто живя в его среде. Язык чувств, к сожалению, по-прежнему, не самый освоенный.

Но, по крайней мере, есть в целом согласие по поводу того, что эмоции важны и учится их понимать, в них ориентироваться имеет смысл. И это непросто.

С мыслями же дело обстоит, казалось бы, проще и понятнее. Но часто под этой «понятностью» скрывается бездна. Вот эти все навыки — критической оценки информации, сопоставления разных взглядов на проблему, формирования мнения, вынесения суждения, аргументации его, понимания относительности знания, готовности рассмотреть другие точки зрения — вот это все, совсем не простой процесс. Он не «дан нам в ощущениях». Он не происходит автоматически. Ему нужно учиться. И, к сожалению, школа в типичном случае не про развитие мышление. Если повезет — про информацию. Совсем хорошо, когда про знания — то есть более-менее системно организованную информацию. А умение думать — рассуждать, а тем более размышлять — не входит в целевые задачи массовой современной школы.

При этом каждый из нас с легкостью отвечает на вопрос: «А что Вы думаете?». В отличие от вопроса: «И что Вы чувствуете?»

То, что звучит даже для нас самих как наши мнения или суждения, может вполне оказаться чужими штампами, клише, привычкой, неправомерными обобщениями, интроектами, ложно выстроенными связями и чем угодно еще.

Получается, что наши рассуждения нуждаются в не менее пристальном, доброжелательном и заинтересованном исследовании, чем наши чувства. И вот это все занудство: «А как Вам кажется, с чем это связано?», «А если посмотреть на это с другой точки зрения?», «А как Вы пришли к этому заключению?», «Не кажется ли Вам, что здесь есть противоречие?» - вот этот медленный процесс выстраивание мыслительной деятельности не менее важен в терапии, чем переживание эмоций.

Потому что наши чувства — хороший компас, позволяющий понять где мы находимся и куда хотим двигаться.

Но не простроив собственное мышление, мы никогда не сможем понять, как туда добраться.

Довольно сложное чувство. Во-первых, потому что часто эксплуатируется в детстве в воспитательных целях. А если родителям удалось эту душевную струну затронуть, то и в дальнейшем на ней играют все, кому не лень.

Во-вторых, чувство вины (в нашей культуре, во всяком случае), несмотря на всю болезненность и мучительность его переживания, несет в себе некий оттенок благородства и тонкости душевной организации. Как будто хорошему человеку «положено» чувствовать себя виноватым. Желательно, за все. И у впечатлительных натур это приводит к ощущению постоянного, неизбывного груза вины: перед родителями, детьми, супругами, друзьями, начальниками, коллегами и т. д.

На фоне всего перечисленного одно время в психотерапевтических кругах (возможно, довольно узких) было модно и прогрессивно жить под девизом «никакого чувства вины».

Дело вкуса, конечно. И все же, как и любое другое чувство, оно имеет свою ценность и смысл.

Человек, никогда не испытывающий чувство вины, мягко говоря, не самый приятный человек в мире. Потому что вина – один из важнейших регуляторов взаимоотношений между людьми. Это сигнал (сильный и неприятный – не пропустишь) того, что мы навредили другому, нанесли ущерб, причинили неудобства. И никогда не чувствовать вины можно только если нам совершенно нет никакого дела до других людей.

Например. Подросток ушел из дома, проводил время (пару дней) у дальних знакомых, вел «деловые переговоры». На звонки родителей, естественно, не отвечал. Пришел к выводу, что он вполне может заняться бизнесом (перепродавать вещи) и преуспеть. Единственная малость, которой ему не хватало – начальный капитал. За которым он и вернулся к родителям. И был очень удивлен, что родители ему денег не дали. Он решил, что они «жадничают и выгоду свою не понимают». При этом, обсуждая ситуацию, подросток был способен к вполне адекватной и реалистичной оценке себя, как «делового партнера»: «Да, я понимаю, что у родителей есть основания мне не доверять. В процентном отношении доверия, наверное, не больше 20». Он вовсе не глуп. Но вот понять чувства родителей не мог совсем.
«Ну да ушел, ну и что? Ну да, они за меня отвечают. И что? Может они боялись, что у них из-за меня могут быть неприятности?»
Сам же он (я спросила), с людьми, которые его подвели – опоздали, например – расстается сразу.
А зачем они мне?
Даже если друзья?
Да какие друзья… ходим вместе… дебильничаем.
Никакого чувства вины. Ему, как будто, нечем это чувствовать. Нет такого душевного органа. Это не плохое воспитание. Это даже не его вина (прошу прощения за тавтологию). Так бывает.

Другая, прямо противоположная история. Избыточное чувство вины.
Молодая женщина. Замужем. Сыну два года. Свекровь постоянно требует внимания. Звонит, жалуется, что ее «все бросили». Говорит, как скучает по ним, как ей плохо одной. Плачет. Они приезжают, живут в ее доме, им так неудобно, но они терпят.
Почему?
Ну как же… Ей же тяжело, трудно.
Что тяжело?
У нее дом, на отшибе, он очень удобный, комфортный, большой. Но ей там одной страшно. Поэтому она завела собак. С ними надо гулять, ей тяжело. Еще она очень любит приглашать к себе гостей, чтобы было не скучно. Но их тоже надо кормить, детей развлекать, она сама не справляется. Ей нужна помощь.
А она просит Вас помочь?
Ну нет, скорее жалуется. Но я же понимаю, что помощь нужна.
А если не поможете?
Мне будет плохо, я же буду чувствовать себя виноватой. Ей ведь, правда, тяжело.
А этот дом – единственное место, где она может жить?
Нет, у нее есть квартира. Но она любит жить за городом.
То есть она решила жить за городом, решила завести собак, приглашать друзей. Вас она не спрашивала, не просила ни о чем, но если Вы ей сейчас не поможете, именно Вы будете во всем виноваты?
Ну да.
А какие у вас отношения?
Не очень. Мы разные. А мне всегда так хотелось, чтобы была большая дружная семья. Для меня отношения очень важны.
И Вы сейчас не очень довольны отношениями. Почему?
Мне кажется, меня не ценят. Как будто все это самой собой разумеется. Еще и недовольство постоянное, то я не так делаю, это. Как к прислуге.
Как Вы думаете, почему?
Наверное, я это позволяю. Все хочется, чтобы всем было хорошо.
Эта история имела хорошее продолжение. Женщина умна, настойчива и к моменту обращения за помощью была уже достаточно мотивирована на изменения.

И ее опыт отражает противоположный полюс переживания чувства вины. Когда все акценты, смыслы и ценности в жизни смещены в сторону другого человека, с полным отказом от своих потребностей, желаний и нужд. И несмотря на все старания, это не приносит удовлетворения и счастья. Так тоже бывает.

Как в песне поется: «думайте сами, решайте сами, иметь или не иметь».

Прекрасно, когда мы свободны в своем выборе.

Эмоциональная гигиена.

Психотерапия довольно многослойная работа.

Есть запрос, с которым приходит клиент. Он может быть более или менее ясным, реалистичным, осознанным, конкретным, локальным. Эта та задача, над которой человек готов работать. И часто, особенно в длительной терапии, это может быть только повод для долгосрочной работы и серьезных изменений. Запрос может меняться, пересматриваться, заново формулироваться. И в любом случае остается важной частью терапевтического договора.

Есть индивидуально выстроенный способ организации психики: мышления, мотивации, эмоций, внимания, памяти, представлений о себе, о других, о мире. Эта организация может быть более или менее целостной, конфликтной, осознанной, адекватной, устойчивой. И любая терапия в той или иной степени меняет этот способ. Как минимум, в сторону большей осознанности. А желательно еще и целостности, связности и так далее. Иначе это не терапия.

И есть собственно «ткань» терапевтического взаимодействия: на что мы обращаем внимание, какой «узор» рассматриваем, за чем и как наблюдаем.

Вот, например, эмоции. На ежедневном рутинном уровне в нашей жизни часто остается много эмоциональных «хвостов», которые хорошо бы «подбирать».

Скажем, есть задача (профессиональная, бытовая, воспитательная), она требует сил, времени, изобретательности. Клиент в это вкладывается, в какой-то момент достигает результата и... тут же ставит перед собой следующую задачу и спешит ее решить. Во внешней действительности все хорошо. Во внутренней — человек лишает себя возможности почувствовать удовлетворение, гордость, лишает удовольствия посмотреть на сделанное, сказать «и это хорошо». Можно ли без этого? Конечно, можно. Многие так и живут. Но у этого есть и цена - все эти внешние, абсолютно реальные достижения, остаются не присвоенными. Задача минимум — научиться делать паузу, чтобы осмотреться и оценить проделанное. Эмоциональная задача.

Или другой вариант. Клиент мастерски справляется со сложной рабочей ситуацией: отчет, цейтнот, все кто мог, подвел, заказчики в претензии, начальство в ярости, и, тем не менее, к нужному сроку все необходимое сделано. А дальше - внешняя буря улеглась, а внутренняя нет. И как ее угомонить непонятно. Усталость, беспокойство, головная боль. Потому что очень много эмоциональных процессов было прервано. Когда вместо естественного желания заорать дурным голосом в ответ на ошибки, требования, проколы, упреки, обвинения, с исключительным профессионализмом выстраивается конструктивный диалог. Но прерванные процессы требуют завершения. В какой форме, отдельный вопрос. Очень важный. Но сначала, как минимум, признать необходимость. Тоже задача эмоциональной гигиены.

Или еще. Есть беспокойство, недовольство, усталость, подавленность, апатия или что-то подобное. Почему, непонятно. Все хорошо. Ну практически. Еда в холодильнике, крыша над головой, даже красивый пейзаж за окном. Все живы-здоровы. Чего уж тут жаловаться. А понять «чего» очень полезно. Вариантов множество. От пропущенного мелкого конфликта, обиды или раздражения, если смутное недовольство аж пару часов не отпускает, до клинической депрессии, если это длится месяцами. Но обращать на это внимание, понимать, разбираться и уже дальше искать способы решения — необходимая часть эмоциональной гигиены.

Психотерапия — не единственный способ приобрести эту очень полезную привычку.

Но, пожалуй, самый надежный.

Несколько раз за последнее время в работе возникает тема страха за близких (закон парных случаев? - тут скорее целая стайка случаев). По-разному проявляются: у кого-то кровавые картинки встают перед глазами, и не просто так, а с самыми любимыми в главной роли. Кто-то триллеры смотреть не может, каждый раз пугаясь, что еще вот и это же с ней (с ним) может случиться. Кто-то места себе не находит, когда дети уезжают, и опять же не абстрактно тревожатся, а всякие сценарии мысленно выписывают с падающими деревьями, переворачивающимися машинами и прочими стихийными бедствиями.

И очевидно, в первую очередь для самих авторов процесса, что страхи эти иррациональны. Тревога никакого позитивного смысла не имеет, только истощает ее носителя. И, разумеется, всем понятно, что от всего не убережешься. И причин для такого беспокойства нет.

Однако есть причины. Причины всегда есть.

Почти все достаточно наблюдательные взрослые замечали, что у ребенка следом за периодом узнавания о смерти идет время активной тревоги за близких, страха смерти родителей (или, чаще, мамы). У кого-то это превращается в навязчивые идеи, ночные кошмары, дневные истерики при расставании. Кто-то отделывается «легким испугом». И чем более зависим ребенок от взрослого, тем больше страхи. Это не удивительно – что больше ценим, то больше и боимся потерять.

Есть и другая, менее очевидная корреляция: чем более послушный ребенок, тем опять же больше страхов. Тут уже интереснее. Чем послушнее ребенок, тем меньше он проявляет злость. Во всех ее видах, формах и градациях. Нет злости. Привязанность есть, а злости нет. Может такое быть? Нет, к сожалению, не может. Если мы зависим от другого (а маленький ребенок очень зависим), другой неизбежно будет фрустрировать наши потребности. Или сделает не то, что мы хотим, или не сделает то, в чем мы нуждаемся, или вообще нет его, когда он необходим. А на фрустрированную потребность злость – самый адекватный ответ. Он, конечно, может быть очень разным. Сначала крик, потом, с освоением моторных реакций, подключается кусание, кулакамимахание, ногамибрыкание, а там, глядишь, и до интеллигентного «я сейчас очень на тебя злюсь» рукой подать. Но эмоциональная реакция злости присутствует. И она адекватна.
А если злости нет? Это означает, что она подавлена, не осознается и не переживается как злость. Но энергия ее никуда не исчезает, она ищет выхода. И находит. Например, в страхах. Тогда ярость ребенка воплощается в буквальном (опять же неосознанном) желании уничтожить и реализуется в сновидении (в строгом соответствии с описанными отцом основателем закономерностями психической жизни). И ребенок просыпается в ужасе, потому что с мамой каждую ночь случаются какие-то неприятности.

С взрослыми может быть очень похожая картина. Мы с возрастом, разумеется, можем стать более автономными и независимыми (а можем и не стать). У нас, в целом, может быть более разнообразный поведенческий репертуар (хотя тоже может и не быть). И у нас по-прежнему может иметься множество внутренних причин прятать от себя свою злость. Из страха перед ее разрушительной силой. Из опасений относительно реакций других на нашу злость. Из убеждений что «злиться нехорошо». И так далее.

Поэтому. Если много сильных, навязчивых, неконтролируемых и трудно переносимых страхов за других людей, стоит присмотреться к этим отношениям. Стоит присмотреться к своим чувствам. И особенно внимательно к своему раздражению, возмущению, негодованию, злости, гневу, ярости.

Ну так… на всякий случай.

На днях одна мама на консультации по поводу сына (а мы только начали работать с мальчиком) пожаловалась: «Нет изменений, я понимаю, быстро не бывает, но я ему говорю «Ты рассказываешь психологу, что тебя раздражает, что не нравится, свои горести? Ты все говори!», а он мне (Вы представляете?!) – «Мама, ну должно же быть у меня хоть одно место, где мне просто хорошо!».

Я маму прекрасно понимаю. Она хочет результата, хочет, чтобы проблем и страданий у ребенка стало меньше, она платит за это деньги, в конце концов! Это заботливая и вполне реалистично настроенная мама. Она не ожидает немедленных чудес, видит разницу между страданием ребенка и собственным дискомфортом, хочет помочь ему, а не получить «примерного мальчика». И она пытается понять, как же его «подтолкнуть», чтобы он уже начал «работать». Беспокойство ее объяснимо.

И вместе с тем.

Есть две взаимо-дополнительных потребности, и, исходя из этого, два способа поведения. Ориентированный на безопасность и ориентированный на развитие. Чем больше человек вкладывается в обеспечение одной потребности, тем меньше у него возможности реализовать другую, в каждый конкретный момент времени. Развитие всегда небезопасно. По определению: это неизведанная зона, неведомые риски, навыки надо формировать с нуля, а где есть развитие, то есть обучение новому, всегда будут и ошибки. Никакой безопасности. И, наоборот, там, где мы хотим стабильности, безопасности, надежности, 100% гарантии, нет места ничему принципиально новому. Только хорошо отработанному, сто раз повторенному, затверженному, доведенному до автоматизма. И, соответственно, чем больше человек ощущает себя в безопасности (когда ему не нужно об этом заботиться), тем больше он готов тратить сил на развитие. И чем больше он развивается, тем большую зону безопасности он себе создает.

Возвращаясь к терапевтической работе. Когда обращаются к психологу, речь идет о сложной ситуации – проблеме, конфликте, тупике. Неважно, чего это касается – отношений, эмоций, выбора, смысла – привычные, наработанные способы оказываются неэффективны и надо искать новые. Это возможно только в зоне достаточной безопасности. Там где требуют, настаивают, упрекают, ругают, все ресурсы уходят на защиту себя, своего самоуважения. Нужно, чтобы где-то было для начала «просто хорошо».

Это, конечно, касается не только детей. Взрослым требуется не меньше времени, а, как правило, гораздо больше. Чтобы поверить, довериться, рискнуть попробовать иначе. Это важная (иногда самая важная) часть работы, когда вроде бы ничего особенно не происходит. «Просто» выстраивается другой тип отношений.

И это, на мой взгляд, одно из самых важных чудес в работе.

Что он выстраивается.

С удивлением обнаружила, что уже писала о понимании. И очень позабавило меня свое собственное удивление. Потому что в моей системе координат психотерапевт это больше даже не «помогающая», как принято говорить, а «понимающая» профессия. Или «помогающая понять».

А навел меня на эти размышления (в очередной раз) случай из жизни.
Моему клиенту, после некоторой стрессовой ситуации позвонил психолог из организации, в которой он работает. Это медицинское учреждение и то, что психолог позвонил, конечно, плюс. Потому что стрессовая ситуация была связана с реальной угрозой для жизни моего клиента. В медицинских учреждениях такое бывает. И начал тот психолог разговор со слов: «Я понимаю, что Вы чувствуете…». На что мой клиент, вполне ожидаемо, уточнил (надо отдать ему должное, очень корректно): «Да?!!! В самом деле?!!!» и не захотел продолжать беседу.

Для меня это история не про низкую компетентность психолога. Можно предположить много вариантов контекста, в которых его слова можно понять.
Не говоря уж о том, что все мы время от времени ошибаемся.

Для меня этот случай очень наглядно показывает, что основная ценность понимания в самом процессе, а не в его результате. Мы можем быть максимально уверены в том, что нам про другого «все ясно». И это отдаляет нас от него. Мы можем очень точно улавливать все оттенки мимики и пантомимики другого, и делать очень взвешенные и обоснованные выводы, исходя из увиденного. И это тоже может отдалять. Если за этим стоит «объектное» отношение.

Я бы даже сказала, что процесс понимания включает в себя признание принципиальной невозможности понять другого. Смирение перед этим фактом. И все же надежду, готовность и стремление понять.

В начале моей профессиональной деятельности (страшно даже вспомнить, сколько лет назад) ко мне обратилась совсем молодая девушка. Там была тяжелая травмирующая история, отягощенная нечестностью и ненадежностью, чтобы не сказать предательством, со стороны самых близких. Я, положа руку на сердце, была в панике. Я понимала, что все очень, очень серьезно и сложно, а что с этим делать не понимала совсем. За плечами было, конечно, университетское образование, но представление о психической травме имелось у меня на тот момент самое смутное. А мое обучение терапии еще только предстояло. И хотя мне было очень страшно, я изо всех сил пыталась понять. Мы разговаривали, я спрашивала, переспрашивала и уточняла. Я просила ее приносить рисунки, и мы вместе их рассматривали (один из них у меня до сих пор хранится). И опять разговаривали. Я наверняка наделала много ошибок. А девушка все равно продолжала ходить. Несколько лет спустя она сказала (даже не мне, совершенно другому специалисту, мир опять оказался тесен), что я ее тогда «вытащила с того света». Хотя по сути, все, чем я располагала профессионально это сочувствие и желание понять.

Последующие годы, обучение, личная терапия, супервизии, интервизии, конференции, профессиональная литература, общение с коллегами, и, конечно же, работа с клиентами, прибавили много знаний и опыта. Я очень благодарна всем, кто помог мне на этом пути. И, хочется верить, я теперь делаю меньше ошибок.

И все же зачастую самое важное в моей работе – это желание понять другого и готовность приложить усилия для этого.

Завершение важный этап психотерапии. Поэтому специалисты уже в начале работы обычно оговаривают необходимость хотя бы нескольких завершающих встреч.

Это касается и ситуаций внезапного решения прекратить. Потому что в этом случае очень важно разобраться, что привело к такому решению, насколько это типично для клиента и если да, то почему, а если нет, то что особенного произошло. У меня в практике бывало, что внимательное и заинтересованное исследование причин желания прекратить терапию выводило ее на новый уровень. Как будто у клиента существует лишь одна возможность выразить свое недовольство — уйти. Обычно без объяснений. И только ответственное отношение к договоренностям, заключенным в начале процесса, дает шанс найти другой способ - «словами через рот». И этот способ оказывается (кто бы мог подумать) очень полезным в отношениях. Терапевтических и не только.

Значимость завершающих встреч не становится меньше, когда речь идет о плавном окончании терапии, когда все участники процесса довольны произошедшим и его результатом.

Недавно клиентка подарила мне замечательную метафору.

«Когда ты отправляешься в путешествие, в горы, в лес, на водопад, важно не только дойти до места назначения. Важно еще и вернуться. И завершающая встреча в терапии — это как вернуться домой.»

Мне кажется, в развитие ее идеи, что завершая, разговаривая об этом, делясь впечатлениями, мыслями и чувствами, мы создаем возможность этот опыт, приключение сохранить в себе, частью своей истории, возвращаясь домой в прямом и символическом смысле с дарами.

И наоборот, лишая себя возможности завершить, вернуться, мы оставляем часть себя в этом месте, опыте, отношениях. Эта часть может быть связана с разочарованием, в себе или в другом, смущением, грустью, с невысказанной обидой или с невыраженной благодарностью. Какой бы она ни была ее отсутствие обедняет нас и некоторым образом привязывает к прошлому. Мешая, в том числе, придумывать и осуществлять новые путешествия.

Прочитала у коллеги пост о том, что психотерапия – исследовательская работа. И результат – более полное и реалистичное знание клиента о себе. Наверное, могут быть разные точки зрения, но мне близка именно эта.
Вопрос: зачем оно, это знание, нужно? «На хлеб не намажешь» и стоит ли оно тех усилий, времени и денег, которые вложены в его получение?

И по этому поводу тоже возможны разные мнения. Каждый волен выбирать.

А на тему ценности знания о себе - несколько обобщенных наблюдений.

Знание о себе дает ясность.

Молодой человек осознает в процессе терапии, что в сложных, неприятных, непонятных ситуациях он склонен скорее терпеть. Он это всегда формулировал как «наблюдать», «собирать информацию». У него есть причины для такой стратегии. И сам этот способ достаточно хорош во многих обстоятельствах. Но не во всех. А поскольку это «базовая настройка», чем тяжелее ситуация и меньше ресурсов, тем безальтернативнее этот вариант.
Что меняет знание?
Появляется способность замечать эту стратегию, она перестает быть автоматической и становится видимой для человека. А зрение, в отличие от слепоты дает возможность выбора. Если глаза закрыты, ямы на дороге не видно. Шансы в нее попасть велики. Если яма заметна, возникают разные варианты. Обойти. Перепрыгнуть. Медленно спуститься. Спрыгнуть, радостно чавкая по грязи. Выбрать другую дорогу.
Знание не прибавляет ловкости в прыжке или умения в ориентации на местности. Это следующая задача. Но без видимости яма просто «случается» в жизни.

Знание о себе дает больше свободы.

Молодая женщина, нежная, хрупкая, ласковая, заботливая внезапно обнаруживает себя истошно орущей на маленького сына. Ее это пугает. Во-первых, «так нельзя», а во-вторых, она «не такая». В процессе работы приходит понимание, что и «такая» тоже.
А с пониманием появляется способность решать, куда направить энергию этой внутренней «злобной фурии». Всегда найдется подходящее место, время и обстоятельства. Когда ее право на существование признано, ценность присвоена, внутренний диалог налажен, эта функция перестает быть внезапной и разрушительной, и становится надежной и защищающей.
Да, и «…представляете, я перестала орать на сына!»

Знание о себе дает возможность лучше распределять силы.

Молодая женщина всегда испытывает сильное напряжение и дискомфорт в компании с новыми людьми: на новой работе, учебе, вечеринке и т.д. Она пытается это изменить. Но обычно возникает еще большее напряжение. И недовольства собой. У нее в истории есть веские причины так себя ощущать. Этому способствовали довольно ранние обстоятельства жизни, которые, понятно, уже не изменишь. Таким образом, в результате работы она осознает, что ей обоснованно плохо с новыми людьми и, скорее всего, так и будет.
И что в этом ценного?
Она теперь может не тратить силы на бессмысленные задачи: уговаривать чувствовать себя иначе, вести себя более активно и непринужденно. Она может не расходовать ресурсы на самоуничижительное самокопание: «что со мной не так», «почему я не могу как другие», «вот опять я не справилась». Наконец, признавая и разрешая себе испытывать сложности, она избавляется от необходимости «делать вид». Раньше это стремление «держать личико» чаще всего приводило к тому, что ее поначалу считали высокомерной и неприятной особой.
Сложности не изменились. Но результаты, с которыми она выходит из этих сложностей для нее другие.
Потому что знание – сила.

Есть такая известная история. Вызывают мастера - машина сломалась. Приходит механик, тыкает в какую-то кнопку, машина снова работает. Все счастливы. Он выставляет счет – 100 условных единиц. «За что? – вопрошает возмущенный хозяин, - Вы всего лишь ткнули пальцем в кнопку, потратив на это всего лишь минуту!». «1 у.е. за то, что ткнул, а 99 за то, что знал куда».
Эту историю можно применить к любому специалисту. Не всегда буквально, конечно.

За всех не скажу, а про психотерапию думаю так.

С самых основ, с самых первых отцов-основателей целительным эликсиром в психотерапии всегда была правда. Вытесненное, отрицаемое, тайное, скрываемое от других и себя самого приводило к неврозам, истериям, различным по тяжести симптомам и прочей невозможности управлять своей жизнью. И наоборот, осознанное, признаваемое, принятое, каким бы ужасным стыдным, больным, неприемлемым, невыносимым, жалким оно ни было, становится источником силы и свободы.

То есть, рубим правду-матку?

Тут возникают сложности.

Что такое правда? «Я плохой сын» – это правда? Или «я хороший сын»? Ни то, ни другое не является правдой в терапевтическом, целительном смысле этого слова. Это оценка. Приятная или неприятная, она в любом случае ограничивающая. Если я считаю себя плохим сыном, я не могу себя уважать, не могу строить отношения с матерью (а дальше с женщиной, а дальше с детьми) без чувства стыда, неуверенности и стремления от этих чувств защититься. Если я хороший сын, я не имею права разочаровывать свою мать, вынужден оглядываться на ее оценку, или отцовскую, или свою собственную, чтобы не утратить этой привилегии – считать себя «хорошим сыном».

Тогда что, в данном случае, правда?

Это реальность отношений. Со всеми выборами, поступками, словами и контекстом. Со всеми чувствами, позитивными и негативными, потому что не бывает только одной стороны медали. Это и привязанность, зависимость, нужда и одновременно, раздражение, недовольство и стремление к самостоятельности. И чем жестче первое, тем разрушительнее второе. Это и забота, внимание, участие, тепло и одновременно страх быть брошенным, отвергнутым, не любимым. И вся реальность отношений наполнена деталями, событиями, смыслами, чувствами. Очень личными, индивидуальными.

Поэтому невозможно эту правду «преподнести». Ее возможно только исследовать, раскрывать, понимать и разглядывать вместе. Каким бы замечательным ни был специалист, как бы ясно он не видел «что происходит на самом деле», силу и свободу клиенту дает только его собственное понимание.

Поэтому, например, в реабилитационных центрах алкоголики и наркоманы выполняют задания, расписывая конкретные примеры из своей жизни от первого лица в настоящем времени. Хотя специалист может значительно лучше объяснить, что такое «бессилие» и привести более яркие, очевидные примеры. Но пока это не прочувствовано в ткани собственной жизни, это просто абстрактные, хотя и очень правильные слова.

Но есть и еще одна сторона этого процесса.

Чтобы правда стала исцеляющей, она должна быть принята, как минимум замечена и признана. И, совершенно очевидно, если человек не замечает и не признает реальность своей жизни (это не просто, это требует усилий, вспомним работу классического вытеснения), у него есть для этого весомые причины. Страх. Стыд, Боль.

Чтобы принятие стало возможным нужны особые условии. Особые отношения. В них и рождается вера, что такую правду можно признать. А эта вера основывается на способности другого эту правду заметить и выдержать.

Тут, как и прежде, важна реальность отношений. Эта реальность тоже строиться из очень конкретного, в каждом случае разного материала - из слов, интонаций, вопросов, мимики, внимания, реакций на злость, скуку, зависть, недоверие. Со временем, если процесс идет в верном направлении, отношения обретают плотность. И пока они не станут достаточно плотными, они не могут быть безопасными. А только в надежных отношениях возможно выдержать пугающую правду.

И вот этот-то процесс и составляет 99 процентов времени и смысла психотерапии.

И порой всем участникам хочется, чтобы все было бы проще и быстрее.

Но, даже если понятно «где у него кнопка», каждый только сам может доверить или не доверить эту кнопку нажать.

Когда я работала в реабилитационном центре с зависимыми, каждая группа заканчивалась словами:
Боже, дай мне разум и душевный покой,
Принять то, что я не в силах изменить,
Мужество изменить то, что могу,
И мудрость отличить одно от другого.

Называлось это молитва о душевном покое. А для меня, основное все же мудрость.

Если говорить о зависимости, выздоровление начинается только тогда, когда приходит понимание различия между тем, что я могу изменить, и что нет. Принятие бессилия или первый шаг в 12-ти шаговой программе и есть признание различия и смирение перед реальностью.

Но тут большая сложность.

Можно смириться перед «объективной» реальностью. Только самые одаренные из нас способны искренне и продолжительно злиться, например, на дождь или, тем более, его отрицать. Если же речь идет о «субъективной» реальности неопределенность возрастает.

Может ли алкоголик перестать пить?
Или мать прекратить кричать на своего сына подростка?
Или раздавленная депрессией молодая женщина соблюдать «нормальный» режим дня?
Или ребенок сесть за уроки и «сам уже, в конце концов, сделать русский, что там делать-то?!!!»

Конечно, да, это ведь его (ее) голова, рот, руки, ноги…

И конечно, нет. Потому что в каждом из этих случаев причин осуществить эти такие разумные шаги гораздо больше, чем мотивов продолжать пить, кричать, валяться, лениться, но… не помогает это.
И слова «соберись, тряпка» тоже не помогают. Кто бы их ни говорил, другой или ты сам. Потому что или «тряпка», или «соберись».

Тут есть два пути.

Либо игнорировать реальность. Не имеет значение действительность, не имеет значение предыдущий опыт, не важно, что не получается. Важно только то, что я хочу.
Хочу и брошу пить, или нет, лучше «буду пить как все нормальные люди».
Хочу и пусть мой сын подросток будет чистоплотным, аккуратным, хорошо воспитанным, примерным учеником!
Захочу и встану в семь утра, сделаю зарядку, наведу порядок дома, займусь спортом, разошлю 15 резюме, схожу на три собеседования – делов-то!
Захочу и объясню в стопятьсотый раз своему ребенку, что ему же будет лучше, если «он быстро сделает свои уроки и весь вечер свободен», и он поймет, наконец, и все сделает!
Я же так хочу!
Да, и вот еще один «отличный» аргумент - «другие же могут!».

Сложность, повторюсь в том, что субъективная реальность не так очевидна. Это действительно невозможно или стоит еще немножко надавить и все получиться?

Другой путь – признания реальности. Для начала хотя бы обратить на нее внимание. Рассмотреть этот опыт. Тут может потребоваться помощь. Потому что трудно быть спокойным, внимательным и объективным в вопросе, где наши желания расходятся с нашими возможностями. А эти возможности (и невозможности) имеют значение. Понимая их, мы можем искать способы. Не понимая, обречены биться об неосуществимые желания.
Так алкоголик, признавая болезнь и свою неспособность воздержаться от употребления, избегает любых провоцирующих ситуаций (по крайней мере, первое время).
А мама подростка, осознавая невозможность спокойно смотреть на бардак в его спальне и двойки в дневнике, принимает решение не входить в комнату, не контролировать учебу или поручить это кому-то более стойкому.

Потому что небольшие победы, даже если это всего лишь день без алкоголя или скандала, всегда лучше сокрушительного поражения.
Потому что даже просто отсутствие самобичевания (опять не встал, не смог, не сделал, не справился) при прочих равных лучше, чем его наличие. Как минимум, позволяет сберечь силы, самоуважение и оставляет надежду на то, что следующий день может быть лучше.

Это все, конечно, не к тому, что не нужно делать ничего и никогда. Верное понимание своих возможностей и ограничений как раз и дает шанс двигаться вперед.
Такими шагами, которые сейчас посильны.
Получая удовлетворение от тех результатов, которые есть.
В то самое время, которое мы не выбираем.

Иногда в соцсетях, группах вижу объявления о поиске психолога для решения тех или иных проблем с примечанием, например, что «нужен не просто психолог, который может выслушивать и сопровождать месяцами», а настоящий специалист, который поможет. Так и хочется добавить «окончательный специалист».

Видимо, есть неудачный опыт «просто выслушивания». Или опасения напрасно потратить деньги.
Очень понятные опасения.

Вместе с тем самая близкая аналогия, которая мне приходит на ум — как если бы от ученого ожидали бы, чтобы он не «просто думал» над решением теоретической задачи, а... Что? Выпускал пять публикаций в год, одну монографию в пять лет, раз в квартал выступал на научных конференциях? Это важно. Наблюдаемо. Конкретно. И, конечно, имеет отношение к научной работе. Но может не иметь никакого отношения к обозначенной теоретической задаче. А как иначе понять, ученый действительно думает или делает «умное лицо»? По решению задачи? Решил — молодец, не решил — плохо думал? Не так все просто. Бывает, что размышления над одной задачей приводят к решению другой, может быть, даже более важной. Бывает, что задача переформулируется в процессе ее решения. Бывает, что обнаруживается ее принципиальная неразрешимость, что тоже отличный научный результат. И это — когда уже есть какой-то результат, а как оценивать происходящее в процессе?

Аналогия не буквальная и не прямая. И все же важный вопрос, как понять, «просто» или «не просто» выслушивает специалист.

Во-первых, по ощущениям. Самая недифференцированная, но обычно вполне уловимая реакция. Часто она выражается словами «стало легче». Почти все мы знаем облегчение от возможности «выговориться», знаем, что эта возможность сильно зависит от собеседника. Тут многое имеет значения. Если про психотерапию, то это и терапевтическая нейтральность, и отсутствие пересечений в реальной жизни, и временная и пространственная константа, и внимание, интерес со стороны специалиста, и неслучайное сочетание равенства и неравенства и много другого, еще менее очевидного. Это ощущение не стоит переоценивать. И вряд ли можно считать достаточным для серьезной психотерапевтической работы. Но и недооценивать тоже не стоит. Если клиент утверждает, что мне не надо «вот этого вашего просто выговориться», возможно, эта часть отношений для него недоступна, искажена, обесценена. И это может быть очень важно и иметь непосредственное отношение к тем сложностям, с которыми он обратился.

Во-вторых, по изменению внутренней картины. Внимание и интерес, вопросы и отклик всегда позволяют расширить картину описываемого. Становятся заметны детали, другие ракурсы, иная перспектива. Как если бы вместо обычной суеты после работы, которая выполняется на автомате, решиться просто пройтись по квартире, посидеть с мятным чаем на подушке на полу, выйти на балкон. Та же самая знакомая квартира, тот же самый человек. И немного другой взгляд. Опять-таки, аналогия не буквальная. Бывают и исключения, когда изменения, расширения, углубления понимания описываемого не происходит. Идет воспроизведение без всякого приращения, движение по кругу. Это тоже имеет диагностическое значение. И нуждается в исследовании.

В-третьих, по внутренней динамике. Предположим, есть событие или проблема. Обычно человек ее уже обсуждал до прихода к специалисту. С друзьями, знакомыми, родными. Точно много раз обдумывал сам. И когда он приходит к психотерапевту, он, как правило, встречает немного (а иногда и очень сильно) другую реакцию на свои слова. Например, вместо «да забудь, выкинь из головы», «похоже вы сильно злитесь», вместо «не обращай внимания, мало ли дураков», «не удивительно, что вам обидно и больно». Эти или другие вербальные или невербальные реакции нисколько не являются решением проблемы. Они даже необязательно облегчают состояние, иногда ухудшают — привык «держаться» человек, а тут раскис, расплакался. Но они помогают преодолевать некоторое препятствие во внутреннем психическом процессе. Препятствия, например, в виде жестких убеждений, осуждений, долженствований. Тех убеждений, которые могут быть и неплохи сами по себе, но сковывают и мешают жесткостью и однозначностью своей конструкции. Возвращение гибкости, подвижности и свободы очень целительно. Даже обнаружение такой возможности бывает важно.

В-четвертых, по постепенному выстраиванию связности, целостности и объемности восприятия. Это не быстрый процесс. Но внимание специалиста, одновременно сосредоточенное и расслабленное, помогает замечать связи. Прошлого и настоящего. Текста и контекста. Рационального и эмоционального. Личного и коллективного. Осознанного и неосознаваемого. Психотерапевт, конечно, не только слушает, но и задает вопросы, направляет и подсвечивает своим интересом зоны, находившиеся в тени. И все же даже когда он только внутри удерживает такую задачу, он слушает иначе, и это всегда оказывает влияние и на процесс, и на клиента.
Например, был в моей практике такой случай. Коллеги попросили провести родительскую встречу с мамой ребенка, который уже больше года был в терапии, все было хорошо — и вдруг беспричинно ухудшилось. Все нормально и в семье, и в детском саду, и везде — а шестилетний мальчик практически перестал разговаривать. И мы с мамой час беседуем с тем же результатом — все нормально, никаких изменений, со всеми, везде все как раньше, что с ребенком случилось непонятно. И в конце встречи мама мне говорит, что уже спешит, надо заканчивать.
- Очень жаль, что ничего не удалось прояснить.
Да и мне жаль, но мне уже пора на облучение.
Куда?!!!
Случайность? В значительной степени. Я, разумеется, спрашивала ее о здоровье. Она, разумеется, не придала этому никакого значения: «он же ничего не знает, мы ему не говорили». И все же я много раз убеждалась, в какой степени готовность и способность увидеть связи влияет на процесс.

В-пятых, по появлению чего-то нового. Один из важных фокусов внимания терапевта - фигуры умолчания. Это может быть то, что скрывается от других, и то, что неосознанно прячется от себя самого. Это может быть что-то настолько привычное, что становится незаметным. Или оставленное без внимания отсутствие чего-то, как собака, которая не залаяла. Это отдельное умение, плохо поддающееся алгоритмизации, в котором терапевт учитывает многое. Свои чувства, образы, приходящие на ум, состояния, которые он испытывает в процессе работы, особенности преконтакта и контакта, свои наблюдения, все рассогласования (между чувствами и мыслями, историей и откликом, произнесенным и увиденным) и особенно внимателен к ощущению «ну, все понятно». Просто выслушивая.

Психотерапия, конечно, по-разному выглядит со стороны клиента и со стороны терапевта. И с той, и с другой стороны не все внутренние процессы имеют внешнее отражение. Но взаимное влияние этих внутренних процессов в терапии усилено самим способом организации взаимодействия. И «просто выслушивание» приобретает новые качества.

Или не приобретает.

И оба участника имеют возможность это заметить и на это влиять.

Звучит уже избито. Примерно как «Волга впадает в Каспийское море». Я даже читала в ленте на эту тему: «нас так учили». Как будто психологам запрещено давать советы. Они, конечно, очень хотят, рот у них буквально набит советами, но… мужественно держатся – потому как нельзя!

Справедливости ради стоит сказать, держатся не все. Некоторые (не будем показывать пальцем) легко и непринужденно вещают после двухминутной публичной беседы: «Вам нужно сказать маме (или мужу, дочери) …». Такие советы «хороши» тем, что они просты, понятны и абсолютно безответственны.

Только это не работа психолога. Гуру, проповедник может так говорить, а психолог нет.

Почему?

Если разобраться, психолог профессионал дает массу советов. Он на то и профессионал, чтобы знать закономерности организации психической жизни. Как минимум знать больше, чем не специалист. Он знает, например, что в силу возраста ребенок более эгоцентричен, чем взрослый и поэтому склонен видеть в себе причину происходящего вокруг. И психолог посоветует родителям обязательно поговорить с ребенком в ситуации развода или разрыва отношений. На доступном ему уровне. Чтобы тот понимал, что происходит и что причина в отношениях между родителями, а не в нем. И еще посоветует не посвящать ребенка в детали: измены, ссоры, конфликты, ревность. Чтобы он не включался в проблемы, которые не может решить и не оказывался в «постели родителей». Это очень простые и очень эффективные советы, направленные на профилактику серьезных психологических проблем у ребенка. Они могут быть не известны и не очевидны людям другой специальности. И странно будет, если психолог эту информацию станет скрывать.

Это касается прежде всего консультативной работы. Но и в более глубокой, терапевтической тоже есть место просвещению и прямым рекомендациям. Например, при работе с пост травматическим стрессовым расстройством, клиенту становится легче, когда он понимает, что с ним происходит и почему. Когда он понимает, что флеш-бэки будут, и ему нужно подготовиться и выработать стратегию действия в таких ситуациях.

Таких вариантов множество. «Плачьте, если плачется» - тоже совет. И порой он важен и целителен.

Проблема советов в психологической работе не в том, что «это нельзя».

Проблема возникает там, где исследование подменяется рекомендациями. Каждый из нас на собственном опыте знает ценность таких советов: «Тебе надо расслабиться», или «Просто полюби себя», или «Научись себя защищать». Строго говоря, слова «тебе надо просто…» являются границей разделяющей профессионалов и дилетантов в области психологии. Потому что профессионал должен бы понимать, что психика устроена очень непросто. И тем более непросто влиять на нее прямыми указаниями. И, что, на мой взгляд, еще важнее, в основе советов из разряда «тебе над просто…» лежит позиция прямо противоположная терапевтической – исследовательской, уважительной, непредубежденной, внимательной.

И наконец, в большинстве случаев не профессиональные советы плохи тем, что, даже когда они вполне логичны и разумны, ими, как правило, невозможно воспользоваться. На эту тему есть чудесный ролик «Stop it».

А если серьезно, именно там, в этой точке невозможности и начинается настоящая работа. Потому что выход там же, где и вход. Потому что исследование препятствий осуществления простых, понятных и, казалось бы, очевидных решений является «королевской дорогой» к незавершенным гештальтам, бессознательным конфликтам, заряженным комплексам.

Именно здесь лежит сфера деятельности психолога, психотерапевта.

Очень увлекательная, трудная, сложная и благодарная работа.

Из нее трудно устроить шоу.

Но, как известно, каждому свое.

Длительность.
Был у меня пациент в реабилитационном центре. Давно, лет пятнадцать назад, не меньше. Было ему тогда за сорок, наркоман, стаж употребления больше двадцати лет. И как-то спросил он меня, сколько времени нужно выздоравливать, чтобы ему вернуться в нормальное состояние. Я ответила: «Минимум столько, сколько употреблял». Он рассмеялся: «Утешила, называется. Я не доживу». А я и не собиралась утешать, нет у меня такой задачи. Честно ответила, как есть (он, кстати, жив, трезв, чист, продолжает выздоравливать и, похоже, доволен своей жизнью). Другое дело, что такая перспектива никак не радует наркомана на абстиненции (да и мало кого может обрадовать). Но иной ответ был бы ложью – если двадцать лет планомерно гробить свою жизнь, то быстро и легко это поправить не получится.
Или другой случай. Женщина, лет около 50. В разводе, у сына были большие проблемы с наркотиками, но на тот момент он уже несколько лет был трезв и со своей жизнью неплохо справлялся. А клиентка моя, отходившая к тому времени уже много лет на группы Ал-Анон (сообщество для родственников наркоманов), была своей жизнью категорически недовольна. И скучно ей было, и грустно, и страшно что-то менять. У нас с ней состоялись четыре встречи. А потом она переехала в Италию, устроилась на работу в тур агентство, очень довольна, активна, бодра и полна сил. И это не потому, что я такая «крутая». По сути, психотерапия была для нее вишенкой на торте, такой завершающий штрих. А всю основную работу она проделала сама (и группы, конечно, помогли). Но терапия, по факту очень результативная, длительной никак не была. (У каждого терапевта, наверняка, есть такие «чудесные» случаи).

Или еще. Обратилась девушка – развод родителей, сложные отношения с мамой, травмы, в результате неуверенность в себе и страхи всего. Хочет по-другому. Травмы детские, то есть глубокие, «системообразующие». И работа постепенная, слой за слоем. Где-то через полгода ей полегчало. Хочет завершать. По-хорошему, там еще работать и работать. Но она хочет завершать. Я никогда не держу, честно сказала, как я вижу ситуацию и отпустила. Года через полтора она вернулась.
Конечно, глубокие личностные изменения требуют времени и усилий. И идеальная картинка, когда клиент это хорошо осознает и готов работать. Не всегда клиент это понимает, не всегда хочет и может. Это со стороны клиента.

Есть и сторона терапевта. И положа руку на сердце, хочется предсказуемости и надежности. Начиная сложную работу, хочется быть уверенной, что ее удастся завершить. Чтобы у этих усилий был смысл. А с предсказуемостью как раз проблема.

Можно решить - работать только с мотивированными и состоятельными. Это вариант.
А с другой стороны, никогда же не знаешь, как будет развиваться, чем и когда завершаться каждая из уникальных терапевтических историй. И чем-то это незнание очень притягательно.

Стоимость.
Дорого - понятие относительное.
Во-первых, зависит от доходов. «У кого-то щи пустые, у кого-то жемчуг мелкий». Если брать сторону клиента, ощутимая для него цена побуждает его больше вкладываться в то, за что он заплатил. Классическая психоаналитическая норма – 10 % от всех доходов. Но я еще не встречала психотерапевта, который ей следовал бы. Это трудно: не принято спрашивать о доходах, не каждый готов об этом говорить, не факт, что клиент выложит всю правду. А если выложит действительно правду, в большинстве случаев это не порадует терапевта (например, у клиента зарплата 30000, ну даже 60000 – за 6000 в месяц психоаналитик работать не будет). А банкиры, чиновники и олигархи о своих доходах предпочитают не распространяться и 10% не отдадут. Поэтому цену назначает терапевт, часто считаясь все же с возможностями клиента.

Во-вторых, дорого или дешево зависит не только от дохода клиента, но и от того, что он покупает. Ради чего-то никаких денег не жалко. За что же платит клиент?

Бывает, он покупает одно, а терапевт ему продает совсем другое. Например, клиент покупает надежду, что все чудесным образом изменится, специалист подтвердит, что он кругом прав и даст ему три действенных, легких в исполнении совета, как ему стать здоровым и богатым (а кто бы отказался?). А терапевт ему продает возможность посмотреть на все с другой точки зрения, увидеть свой вклад, принять ответственность и начать процесс медленных и трудных изменений. В лучшем случае эти два варианта постепенно сближаются (обычно в сторону предложения терапевта, оно не то, чтобы привлекательнее, но точно реалистичнее, а потому результативнее). Но если бы клиент мог сразу это принять, это был бы другой клиент и другая работа.

Есть и еще один нюанс. Клиент часто (не всегда, но все же) понимает, что он хочет. Реалистично это или нет, другой вопрос. Но довольно редко знает, в чем нуждается. Самый очевидный пример, опять-таки с зависимыми. Что хочет наркоман? Тот наркоман, которому употреблять уже невмоготу, которого не раз вытаскивали с того света после передозировки, который украл и продал обручальное кольцо своей матери, торговал собой ради наркотиков и тратит каждый раз два часа на то, чтобы попасть себе в вену? Он хочет употреблять. Желательно, как в начале, «чтобы все было, а ему за это ничего не было». И уходят месяцы, а то и больше, чтобы он хотя бы приблизился к пониманию того, в чем нуждается. Как человек может почувствовать свою нужду в том, чего он никогда не имел?

Или еще. Одна клиентка мне призналась: она теперь опираясь на собственный положительный опыт уверена - от терапии нужно, чтобы человеку говорили, что он молодец и со всем справится. А я не говорила. Я это точно знаю. Я, правда, так думала, тут она права. Но предположение, что клиент платит за то, чтобы терапевт о нем хорошо думал звучит довольно экзотично, не так ли?
И в-третьих. За что терапевт берет такие деньги. В любом случае не маленькие. За поддержку, знания, понимание? Это так. И это зависит от образования, обучения, опыта. Что в свою очередь требует времени, денег, усилий.

Но есть еще кое-что. Свеженький пример. Обратился отец подростка. Я предложила ему встретиться сначала с ним (всегда так предлагаю). Потом пришел его ребенок. А потом он мне говорит, что за работу с подростком он заплатит, а сам он в помощи не нуждался, а, наоборот, мне пришел помочь и платить за это, конечно, не будет. Я его могу понять. Не согласна, но понять могу. Мы с ним в результате договорились. Но этот разговор обошелся мне дороже, чем вся предыдущая работа довольно насыщенного трудового дня. Справедливости ради стоит сказать, что это первый такой случай в моей практике. Но ведь клиенты разнообразны и изобретательны.
Так что насчет дорого?

Я лично не согласна с утверждением, что «дешево хорошо не бывает». Я знаю много коллег, превосходных профессионалов, работающих в бюджетных организациях за небольшие деньги. (Большая часть, правда, работает с детьми, там деньги имеют другое значение для клиента). Все мы работаем так, как можем и умеем. И большие гонорары этого не изменят.
Вместе с тем психотерапия – не легкий труд. Сложнее, чем кажется на первый, второй и даже третий взгляд. И чтобы психотерапевт мог стабильно работать, он нуждается в адекватном вознаграждении.

Болезненность.
Не секрет, что к психотерапии обращаются люди, которым плохо, а они хотят, чтобы было хорошо. Возможно, существуют энтузиасты, которых мотивирует исключительно любовь к искусству. Я не встречала. Есть обязательная психотерапия для будущих профессионалов в этой области. И у них хватает сложностей, проблем, травм и других основательных причин поработать над собой.
Одним словом, обращение к психотерапии связано с болью, так или иначе. Но всегда ли болезненна сама психотерапия?

Например. Приходит женщина, от нее ушел муж. Это было неожиданно и очень больно. А еще она испытывает стыд, злость, разочарование, обиду и негодование. Заботливые знакомые советуют отвлечься, забыть, «забить» и расслабиться. Не помогает. Совсем. В терапии я ей предлагаю чувствовать то, что чувствуется: и боль, и злость, и обиду, говорить об этом, плакать, ругаться. Отрицание и избегание чувств (как и любой другой реальности) обходится дороже. Иногда психотерапевт – единственный человек, способный не пугаться и не бежать от этой реальности. Это, разумеется, не единственное, что происходит в терапии, но очень важная ее часть.

Бывает по-другому. Опять про наркоманов. Они не страдают от боли – еще бы при такой анестезии! В реабилитационном центре у любого поступающего пациента либо все в порядке, либо некоторые отдельно взятые проблемы есть, но он справится и теперь все будет иначе. И работа с ним – это сначала работа с защитами. Специалисты делают максимум, чтобы он-таки почувствовал эту боль. Не чувствуя, он будет ее множить, употребляя дальше. И зависимый в этом плане совсем не уникальный случай. С депрессией, с нарциссическим расстройством и так далее, клиенты приходят потому, что они научились подавлять, игнорировать, обманывать боль. И результаты этого печальны. А способность переживать целительна.

И еще. Психотерапия полезна не только и не столько в решении ситуативных проблем, но в регулярно повторяющихся жизненных конфликтах. Как сказал один мой хороший знакомый, не психолог вовсе – филолог (как я люблю такие пересечения!): «где проблема, там и спасение». И лучшим критерием значимости является боль.
Всегда психотерапия это больно? Нет, на мой взгляд.
Бывает ли психотерапия без боли? Думаю, тоже нет.


Как, впрочем, и жизнь.

Время такое – предновогоднее. Тема изменений витает в воздухе. Есть желание оставить все плохое в старом году. И начать по-новому.

Хорошее желание.

Лично мне кажется, для изменений есть две точки опоры. Одна в реальности, которая не устраивает. Другая в желаемом, которого пока нет.

И пути тоже, как минимум, два.

Второй путь, похоже, более популярный. Тренинги, коучи, визуализация, позитивное мышление активно помогают на этом пути. Представить, воодушевиться и «просто начать». Если получается, это отлично (если не получается, ну вот не получается никак, смотри путь второй). Кто-то так осваивает новое, кто-то поддерживает и укрепляет физическую форму, кто-то вносит в свою жизнь удовольствие и увлечения. Я, например, так начала в уходящем году регулярно писать на ФБ. И оно того стоило. Да, временами сложно - что выбрать, как изложить. Местами страшно – да кому это надо, а не чушь ли я пишу. И все же увлекательно – структурирует мысли, оживляет внимание. И ценно, когда получаю отклики, мнения, вопросы, уточнения, возражения. За что всем читающим и отзывчивым, очень благодарна.

Это прекрасный способ меняться – решиться и делать. В нем есть тот большой плюс, что в любом случае вы получаете опыт. Его можно рассмотреть, принять, скорректировать усилия. И почти всегда в нем есть серьезный минус – мы редко получаем в точности то, что запланировали. Может быть, что-то большее. Для меня, например, неожиданным и очень приятным приобретением стало оживление и укрепление отношений с одноклассниками, однокурсниками, коллегами, с теми людьми, которых ценю, уважаю, восхищаюсь и с которыми, в силу обстоятельств общаюсь в живую значительно реже, чем хотелось бы. Может быть, получаем что-то другое. Например, когда реализация желанного увлечения становится способом заработка и даже основной работой. И даже, когда мы получаем в точности то, что хотели, оно – осуществленное – оказывается не таким, как мечталось. Так, например, многократно улучшенная с помощью дантиста «голливудская» улыбка «оказывается» не меняет всю жизнь к лучшему. И самая блистательная защита диссертации (чем блистательнее, тем неизбежнее) влечет за собой депрессивный спад.

Это понимание - не причина отказывать от решений и действий. Это знание помогает принять свои ограничения и справиться с разочарованием. В конце концов, довольно занятно относиться к своим усилиям как к приключению и наблюдать за тем, что получается в результате.

Другой способ изменений – с опорой на реальность. Ту самую, которая не устраивает. Это шаг в сторону психотерапии.

Давно это было. Я тогда только начинала учиться психотерапии. В обучающей группе у нас, как водится, была возможность выйти поработать со своим запросом в присутствии группы. Терапевт работает с клиентом, группа молчит, смотрит, потом, по завершении сессии, участники могут высказать, что у них отозвалось.
Выходит девушка. Молодая, красивая, умная, уверенная. Запрос про маму. Критикует она, недовольна все время, поучает во всем. Сил нет. Разбирали, обсуждали. В конце сессии терапевт предложила работу с пустым стулом – «посадить туда маму» и ей озвучить «прямо в глаза» свою позицию. Девушка, вошедшая во вкус, бодро говорит: «Мама, это моя жизнь. Я достаточно взрослая. Я знаю, что я хочу. Я умею добиваться того, что мне важно. Я уже самостоятельная…..» и так далее. Высказалась. Терапевт, немного погодя: «… и при этом я завишу от тебя, мама, и жизнь моя определяется тобой». «Да, – соглашается клиентка, - я завишу от тебя, мама, и жизнь моя определяется тобой». На этом работа закончилась.
Я была, мягко говоря, ошарашена. То есть как? А поддержка? А изменения? А в чем же смысл, если все вот так?
Но самое поразительное я услышала на следующей встрече, когда эта девушка стала говорить об изменениях в ее жизни. Как она стала смелее и спокойнее, устойчивее и самостоятельнее.
Почему?! Как это произошло?!!!
Позже я, с все возрастающим смирением, замечала раз за разом – пока мы боремся, сопротивляемся, спорим с реальностью, мы в ее власти. Целиком. Как только мы ее признаем и принимаем, появляется возможность изменений. Сначала для нас. Вслед за этим и окружающая нас реальность меняется тоже.

Или другой пример. Другая девушка. Не ладятся отношения с молодым человеком. И расстаться трудно. И жить вместе невозможно – тоска, апатия, нежелание идти домой. Почему? Да вот непонятно. Медленное и постепенное исследование реальности – чувств и отношений, слов и действия – дает результат. Эта апатия следствие стратегии, которую выбирает девушка в отношениях. Соглашаться, не спорить (себе дороже), принимать позицию партнера вплоть до полного отказа от своих желаний. Конечно, будет апатия. И дело не в мужчине, который рядом. По сути, она не дает возможности ни себе, ни ему понять, проверить, способны ли они строить отношения со всеми их достоинствами и недостатками, желаниями и нежеланиями. Когда же реальность осознается и принимается, изменения возможны и, я бы сказала, неизбежны. Поскольку девушка, это осознавшая и принявшая, уже другая. И действует она иначе.

Так что выбор есть. И пути есть. Целых два.

Вернее, три.

Недавно с коллегами обсуждали профессионально-личные вопросы. Слово за слово сошлись во мнении: чтобы что-то менять и улучшать, важно быть внутренне готовым это потерять. Потому что иначе желание сохранить (или страх лишиться) блокирует все изменения даже к лучшему. Самый провокативный из нас (коллег) спросил, а готовы ли мы отказаться от жизни. Повисла пауза. При этом удивительно (и как это ни парадоксально, целительно), но факт: хотим мы или не хотим, готовы мы к этому или нет, мы не можем ее (жизнь) не потерять.

И это для меня очень про психотерапию. С чем бы ни пришел клиент, панические атаки или ссоры с женой, невозможность сказать начальнику, что хочешь уходить или постоянный страх, что ребенок закатит скандал, терапия приносит плоды тогда, когда возникает возможность видеть, чувствовать, проживать и принимать реальность.

Была у меня клиентка. Почти все встречи из раза в раз она приходила и плакала. Про свое детство. При том, что сама считала детство свое вполне счастливым, а семью хорошей. Ну, наказывали (а что такого?!), бывали проблемы, мама ругала (а кого не ругают?!). Рассказывала про свое вполне счастливое детство и плакала. Потому что чувства не обманешь. С этой реальностью важно считаться. Об этом важно поговорить, поплакать. Иначе получается то, с чем она ко мне обратилась - неуверенность в себе с жесткой критикой в свой адрес и невозможность находиться в хороших для себя отношениях.

Или другой случай. От женщины ушел муж. И она этим совершенно раздавлена. Но убеждена, что он ей не очень-то важен, не очень ценен, и она его, в общем-то, и не любила никогда. А по чувствам отчаяние, переходящее в апатию. Это не уязвленное самолюбие. Это потеря, которую невозможно оплакать и пережить, потому что не признается ее ценность. Кажется, что отрицание значимости помогает справиться с болью. В реальности лишь загоняет в постоянный болевой тупик.
Иллюзии, пожалуй, обходятся дороже всего. Иллюзия бессмертия выхолащивает жизнь, отношения с другими, уводит смысл и заменяет его суррогатами. Не говоря уж, о различных фобиях и прочих симптомах. Иллюзия прекрасного детства и прекрасных отношений приводит к постоянному обвинению себя и воспроизведению травмирующих отношений. Иллюзия самодостаточности часто влечет за собой пустоту и депрессию.

Можно и по-другому. За это я так люблю психотерапию.

Недавний случай в работе помог мне в очередной раз посмотреть на терапевтические границы не только со стороны терапевта, но и со стороны клиента. Границ, которые определяют, где начинаются и где заканчиваются те очень особенные отношения между людьми, которые называются психотерапией.

Потому что психотерапия — это отношения, сочетающие несочетаемое. Близость и дистанцию. Регресс и прогресс. Эмоциональную вовлеченность и рациональное исследование. Уязвимость и ответственность.

И эти отношения заключены в очень четкие рамки.

Деньги.

Клиент платит деньги, тем самым обозначая зрелость своей позиции. Терапевт берет деньги и с ними обязательства выполнять работу, за которую ему заплатили. Клиент освобождается от необходимости искать другой эквивалент обмена — благодарность, преданность, уважение — за время и знания специалиста. Он может испытывать эти и любые другие чувства, но он свободен, потому что ничего больше не должен. Эта цена обозначена и оба участника с ней согласны, иначе психотерапия не начинается. И таким образом, внутренний процесс — болезненный, трудный, со слабостью, беспомощностью, злостью, вдохновением, взлетами и падениями — существует во внешней рамке добровольного договора двух взрослых людей.

Время.

Временная рамка тоже определена. Есть время и, как правило, оно циклично. Один, два, три раза в неделю, это всегда понятный день и понятный час. И у обоих участников есть ясные обязательства по этому поводу. Отмены, переносы происходят понятным, заранее известным образом. Это тоже договоренность, предсказуемость, заключенный контракт. И, что не менее важно, терапевт и клиент не встречаются нигде и никогда кроме места, отведенного для терапевтических сессий. Ни на работе, ни на учебе, ни на отдыхе, ни в каких сообществах. Это ограничение (обычно жесткое, во всяком случае, со стороны психотерапевта) в том числе дает клиенту возможность «закрыть дверь», оставив терапию, терапевта и терапевтические отношения в соответствующем кабинете, не опасаясь, что они каким либо образом проникнут в его обычную жизнь. Потому что, повторюсь, психотерапевтические отношения — это очень особые отношения. И то, что является лекарством в строго отмеренной дозе, может сильно расшатать психику, если распространяется дальше. И опять же рамка договоренности двух взрослых людей дает возможность в сессии проявлять и свою эмоциональность, и ранимость, и слабость, и силу. Именно потому, что у этого процесса есть очень понятные начало и конец.

Ну и собственно, эмоциональная реакция клиента возникла на пересечение в соцсетях. Вполне невинное, ни разу не вторгающееся ни с чьей стороны и, тем не менее, для него сложное и беспокоящее. Моя ошибка. Я рада, что удалось об этом поговорить, понять и вернуться к столь необходимой определенности.

Это огромное преимущество терапии. И в этом как раз терапевтические отношения не уникальны, а очень похожи на все другие хорошие отношения — обо всем можно разговаривать и договариваться.

В стародавние времена (в прошлом веке, на минуточку), когда я только осваивала психотерапевтическую премудрость, ведущая нашей программы объясняла: «Мы так часто спрашиваем о чувствах, потому, что о них обычно не говорят. Нас и мысли интересуют. Просто о том, что они думают, люди говорят охотнее».

С тех пор утекло много воды. Изменилось отношение к психотерапии (об этом как-нибудь отдельно), сильно увеличился спрос на психотерапевтические услуги, написано и опубликовано много хороших текстов о психологии, развитии, потребностях и, разумеется, о чувствах.

И теперь, то ли в силу врожденной моей строптивости, то ли из-за реального смещения, то ли вследствие ситуативной диспропорции, мне видится искажение баланса в другую сторону.

Сказано о чувствах много. Важность их признается все в более широко. Развитие эмоционального интеллекта — значимый трэнд в воспитании детей.

С точки зрения психического здоровья, строго говоря, признание чувств — этот всего лишь одна ступень на пути к целостности. Важная, но далеко не единственная. Умение определить свои чувства и состояния, назвать их, выдержать, не разрушая себя и других, выразить, при необходимости, адекватным способом, направить в подходящее русло энергию этих состояний — вот только основная часть необходимых умений, связанных с нашими собственными чувствами. Потому что есть еще чувства других людей. И навыки их распознавания, выдерживания и взаимодействия с ними не менее важны.

Этому мало и плохо учат целенаправленно. И очень немногим из нас повезло узнать это в детстве, «из воздуха», как мы учимся родному языку, просто живя в его среде. Язык чувств, к сожалению, по-прежнему, не самый освоенный.

Но, по крайней мере, есть в целом согласие по поводу того, что эмоции важны и учится их понимать, в них ориентироваться имеет смысл. И это непросто.

С мыслями же дело обстоит, казалось бы, проще и понятнее. Но часто под этой «понятностью» скрывается бездна. Вот эти все навыки — критической оценки информации, сопоставления разных взглядов на проблему, формирования мнения, вынесения суждения, аргументации его, понимания относительности знания, готовности рассмотреть другие точки зрения — вот это все, совсем не простой процесс. Он не «дан нам в ощущениях». Он не происходит автоматически. Ему нужно учиться. И, к сожалению, школа в типичном случае не про развитие мышление. Если повезет — про информацию. Совсем хорошо, когда про знания — то есть более-менее системно организованную информацию. А умение думать — рассуждать, а тем более размышлять — не входит в целевые задачи массовой современной школы.

При этом каждый из нас с легкостью отвечает на вопрос: «А что Вы думаете?». В отличие от вопроса: «И что Вы чувствуете?»

То, что звучит даже для нас самих как наши мнения или суждения, может вполне оказаться чужими штампами, клише, привычкой, неправомерными обобщениями, интроектами, ложно выстроенными связями и чем угодно еще.

Получается, что наши рассуждения нуждаются в не менее пристальном, доброжелательном и заинтересованном исследовании, чем наши чувства. И вот это все занудство: «А как Вам кажется, с чем это связано?», «А если посмотреть на это с другой точки зрения?», «А как Вы пришли к этому заключению?», «Не кажется ли Вам, что здесь есть противоречие?» - вот этот медленный процесс выстраивание мыслительной деятельности не менее важен в терапии, чем переживание эмоций.

Потому что наши чувства — хороший компас, позволяющий понять где мы находимся и куда хотим двигаться.

Но не простроив собственное мышление, мы никогда не сможем понять, как туда добраться.

Прочитала у коллеги пост о том, что последнее время ходить к психологу стало модно. Думаю, что значительное влияние моды точно присутствует. Это больше касается «статусной» возможности «иметь» своего психолога. В смысле достаточно известного противопоставления Фромма «Иметь или быть» (другие смыслы пока не рассматриваю, хотя и они небезынтересны).
Ничего против моды не имею. Есть у нее и позитивная, и негативная сторона. А в данном ее развороте присутствует моя прямая выгода. И против «статусности» тоже было бы странно возражать. Это удобно и просто, когда есть ясные ориентиры. И все мы в большей или меньшей степени нуждаемся в простоте и удобстве. Хотя бы время от времени.

Но мне, конечно, гораздо интереснее другой полюс, где работа с психологом больше касается понятия «быть». Быть в терапии, быть в общем поле-пространстве, быть включенным в совместный процесс.

Отдельная тема, что это за процесс. Наблюдения, исследования, проживания, анализа, принятия…

Разные есть подходы, разные точки зрения, разные этапы.

Но вот недавно мне клиентка сказала, что ей стало гораздо проще жить.
«Я уже могу задать себе вопрос: «А что это я так завелась?». И это помогает».

Задать вопрос.
Не «Почему у меня не получается не заводиться?».
Не «Как же можно так заводиться?».
Не «Отчего все норовят меня завести?».
Не «Зачем я все время так завожусь?».

Это все собственно и не вопросы даже. Это больше упреки, обвинения, сожаления и терзания.
А можно просто вопрос. Который содержит в себе признание факта и поиск решения.
Эта способность задать себе подходящий вопрос в подходящий момент рождается, развивается и крепнет в общем психотерапевтическом процессе.
В состоянии совместного бытия в терапии.

P.S. Как будто специально, «срочно в номер». От другого клиента: «Я теперь знаю, для чего психотерапевты. Ты иногда сам себе не задаешь некоторые вопросы».

Значительная часть моей работы заключается в назывании. Назывании чувств, состояний, переживаний. Это способ понять. Мне - клиента, ему меня, да и себя тоже. Но даже раньше, чем понять, это способ установить связь. Сначала внешнюю, между двумя людьми. Это мое сообщение: «я здесь, я слышу, я внимательна, слова встречают у меня отклик». И эта связь (прямо по Выготскому) дает возможность устанавливать, выстраивать, укреплять внутренние связи. Дает возможность искать названия своим состояниям, понимать, откуда они возникли и почему: «никогда такого не было, и вот опять то же самое».

Когда терапевт возвращает клиенту услышанное: «Похоже, Вы злитесь. Наверное, Вас это огорчает. Не удивительно, что Вы в недоумении», он, в том числе, задает поле терапии. Где нормально чувствовать, даже очень сильные чувства. И нет неподходящих. Где нормально не знать, не понимать, не уметь. Даже относительно своего собственного состояния. Где нормально проявлять интерес к своему внутреннему миру, двигаться в сторону большего понимания, сомневаясь, ошибаясь, пробуя по-новому.
Терапевт ведь тоже ошибается, сомневается и пробует по-новому. Это нормально, что не все его гипотезы подтверждаются. Это нормально, что он не умеет читать мысли. Нормально, что он не может знать, как лучше для клиента. Его способность это выдерживать тоже вносит важный вклад в общее поле.

И все же, ошибаясь и сомневаясь, терапевт вместе с клиентом двигаются в сторону большей ясности. А значит очень важно называть вещи своими именами. Ревность ревностью. Ярость яростью. Потерю потерей.

Потому что названное становится более конкретным, видимым, ощутимым. Обретает, пусть и символическую, плоть и плотность. А это дает возможность искать разные способы с названым обходиться. А не только страдать от него.

Например.

Клиент говорит о постоянном напряжении. Это связанно с непрерывным мониторингом происходящего вокруг в непосредственной близости и отдаленной перспективе, и временной и пространственной. Потому что ему важно просчитать и оценить все возможности и риски. Он в этом преуспел. Но и цена высока.
И все казалось бы ясно, что тут называть. Однако, терапевт предлагает сосредоточить внимание на этом состоянии, представить в виде живого существа, человека, вымышленного персонажа, дать ему имя. Размытость уплотняется и складывается в образ Терминатора. Из второй части, посланного, чтобы спасти Джона. Четко работающая, неутомимая, мощная машина в образе человека. Но есть мотив заботы и охраны. А также множество других тем, связанных с историей, из которой этот образ пришел. Например, тот факт, что человек-машина не может не подчиниться прямым указаниям охраняемого Джона. Все эти линии очень интересно и перспективно исследовать, поскольку в них разворачиваются и расшифровываются ответы, содержащиеся в психике, как и в образе в «свернутом» виде. Это немного другая, тоже очень интересная тема.

Но уже тот факт, что образ и имя ему найдены, открывает новые возможности. Заметить то, что не является «Терминатором». Увидеть себя не равного этому образу. Отнестись к нему с благодарностью за заботу. Начать обдумывать различные способы взаимодействия с ним.

В сказках и мифах имя часто имеет сакральное значение. Оно сшивает воедино смысловую и чувственную реальность. И в этом его большая сила.

Психотерапия, конечно, не сказка.

Но что-то мифологическое в ней есть.

Порой в практике я сталкиваюсь с большой трудностью ответственных и заботливых родителей. Вернее не так. У ответственных и заботливых родителей обычно целый букет трудностей: перфекционизм, чувство вины, постоянная неудовлетворенность собой, катастрофическая нехватка времени и сил.
Не у всех, конечно, но часто. Особенно часто это происходит когда родителям науку ответственности и заботы приходится осваивать в первом поколении. Когда нет положительного опыта в собственном детстве. Когда пример родителей скорее отрицательный — они были слишком отстраненные, слишком вспыльчивые, слишком тревожные. А отрицательный пример не помогает вовсе.

И тогда умные и ответственные родители обращаются к другим источникам информации. Книгам, лекциям, семинарам. Это очень полезно. Информации много, в том числе много замечательной. Но как любую новую информацию ее предстоит освоить, переработать и адаптировать для своей жизни.

Здесь закономерно возникают сложности.

Например.

Если детей больше одного, обязательно возникает ревность. Даже не так. Ревность возникает в любом случае. К другому родителю, другим взрослым, другим детям, любым субъектам и даже объектам, отнимающим время и внимание матери. Но есть и специфическая ревность между детьми. Одно-два поколения назад этой проблемы почти не существовало в поле родительского внимания. В лучшем случае: «Прекратите драться» или «Вы самые близкие люди должны друг друга во всем поддерживать».

Сейчас принято гораздо больше внимания уделять чувствам. Известно, что чувства «не возникают из ничего и не исчезают бесследно». Известно, что игнорировать, отрицать, запрещать их не стоит.

А что делать?

Тоже известно — нужно назвать и признать эти чувства: «я понимаю, ты хотел бы, чтобы больше внимания доставалось тебе, а не сестре» «ты похоже злишься на брата, за то, что я так много времени провожу с ним».

Но дальше у родителей часто возникает ожидание, что эти слова магическим образом растворят ревность. Ан нет.

И по сути, родитель находится в той же ловушке, что и ребенок. Малышу не нравится появление соперника и он хотел бы, чтобы того «родили обратно». Родителю не нравится, что старший злится на младшего, и он хотел бы «мира и спокойствия в семье». Реальность невозможно отменить. Ни реальность появления нового члена семьи, ни реальность чувств уже не «нового» ребенка.

Можно назвать, признать, принять.

А еще можно посмотреть шире. Потому что картинки, когда в сознании взрослого детской ревности не существует, или когда в его поле внимания существует только ревность, равно далеки от реальности. Жизнь старшего ребенка не сводится только к отношениям с младшим. И сами эти отношения не сводятся только к ревности. Если не брать крайне редкие патологические случаи, в чувствах старшего обычно присутствует и любопытство, и раздражение, и интерес, и покровительство, и любовь, и удовольствие, и негодование.

Задача родителей — быть внимательным. Замечать. Отражать. Не только ревность. «Видишь как она тебе рада», «как отлично тебе удалось его отвлечь и успокоить», «смотри, как он нежится и улыбается, когда ты его так ласково гладишь». И «похоже, ты устала играть с братом», «наверное, ты расстроен, что нам опять не хватило времени почитать перед сном», «я понимаю, ты злишься, что из-за сестры все планы пришлось поменять».

Это трудная задача. Не нужно и даже вредно ожидать совершенства как от ребенка, так и от себя.

И все же по этому пути вполне можно двигаться. Время от времени подстраивая оптику.

Однажды довелось мне услышать отличную лекцию культуролога (не помню, к сожалению, как ее зовут). Если в двух словах – культура наша стала в значительной степени детско-центрированной.
Если раньше у детей было свое место в доме – детская, а все остальное пространство принадлежала взрослым и на какие-то его части (кабинет отца, например) вход им был запрещен, то теперь дети вольготно располагаются везде и «метят» территорию своими игрушками, горшками, вещичками и беспорядком.
Если раньше девочки стремились носить мамины платья и туфли, то сейчас мамы одеваются как подростки и скорее готовы «позаимствовать» одежду из гардероба дочери.

В этом много плюсов – больше внимания, больше заботы, больше свободы.
И много минусов – меньше ограничений (которые нужны так же, как и забота, собственно, заботой и являются) и, как ни странно, меньше возможностей. В том смысле, что детям «некуда» взрослеть. Постепенно утрачивается взрослая позиция и взрослое пространство.


Я вспомнила эту лекцию в связи с тем, что наблюдаю в практике. Меняется образ «хорошего родителя». Если раньше важным критерием при принятии решения была предполагаемая реакция (оценка) других родителей, родственников, школы, соседей и т.д. То сейчас - как к этому отнесутся дети «он не захочет, ему не понравится, он будет против».
Безусловно, мнение ребенка важно. И чем он взрослее, тем больше его надо учитывать. Желание услышать и понять ребенка – большая ценность. И вместе с тем, принимать и осуществлять неприятные, но необходимые решения – родительская ответственность. Ее нельзя переложить на детей.

Несколько примеров.

Обратилась мама. У дочки (15 лет) анорексия. Нужна «психологическая помощь». Уточняю вес, рост девочки. Нет, говорю, тут нужна госпитализация. Сегодня. Сейчас. «Она не захочет». Объясняю, что речь идет о жизни. «Да-да, я понимаю. Но она мне этого не простит».
Это, конечно, крайний случай. Но не такой уж редкий, к сожалению.

Другой пример. Пришла на консультацию мама. Она взяла под опеку малыша. И ее родной младший сын, естественно, ревнует, требует, чтобы приемного отдали обратно. Мама подготовленная, разумная и ответственная. Она знает, что ревность неизбежна. Она объясняет, что никуда ребенка не отдаст. И при этом ей очень хочется, чтобы все было мирно и полюбовно. А родным детям действительно стало хуже – меньше внимания, заботы, времени с мамой, пространства. Больше обязанностей. Это было не их решение, хотя они, конечно, давали согласие. И эта ситуация вызывает много негативных чувств: злости, обиды, ревности, возмущения и раздражения. Вместе с тем это решение было принято взрослым, и оно не изменится. Есть разница между объяснением: «ты пойми, он же тоже человек, как же мы его обратно отдадим» и словами «он теперь живет и будет жить с нами». В том числе это определяет, куда ребенок будет направлять свои силы. На то, чтобы сделать жизнь невыносимой в надежде добиться своего, раз в его «понимании» мама так заинтересована. Или на то, чтобы адаптироваться к новой ситуации и находить способы сносно жить с вновь появившимся братом. (Как только у мамы прибавилось твердости на уровне внутренней позиции, поведение сына «волшебным» образом изменилось).

Родителям тоже нужно где-то брать этот ресурс – зрелой, спокойной, уверенной готовности брать на себя ответственность. Устойчивости осуществлять свое право быть неприятным родителем. Отказывать своим детям. Не идти на поводу их эмоций.

И не чувствовать себя при этом монстром.

Наблюдала в метро дивную картину. Две остановки мы ехали вместе, я восхищалась и наслаждалась.

Муж, жена, двое детей. Мама сидит, у нее на коленках дочь трех, примерно, лет. Рядом сын лет шести. Напротив мамы стоит отец. На остановке заходит пожилая женщина, свободных сидячих мест уже нет, а мальчик сидит прямо у двери. Мама ему: «Давай уступим место бабушке». Ссаживает с колен дочку, усаживает сына и сверху водружает девочку. Такая вот пирамида. Все довольны, кроме мальчика.
А он активно против – хнычет, канючит, вертится и возмущается. Севшая бабушка пытается вмешаться: «Садись ко мне, давай я подвинусь, а ты рядом». Но семья отлично справляется и сама. Отец очень спокойно и доброжелательно говорит сыну: «Не хочешь сидеть, вставай». Тот поднимается, продолжая канючить и хныкать. Мама с нежностью на него смотрит. Отец обращается к сыну: «Ну ты паразит». И в голосе столько любви и поддержки!

Что же меня так поразило?
Если подумать, отсутствие кое-чего.
Много чего.

Родители не стали:
стыдиться и стыдить ребенка
злиться, отчитывать, упрекать мальчика
оправдываться и оправдывать
отгораживаться от ребенка, казнить молчанием, делать вид, что их это не касается
утешать, объяснять, отвлекать, обещать
устраивать, усаживать, вознаграждать, «делать ребенку хорошо»

Зато родители:
действовали согласовано и в поступках, и в эмоциях
демонстрировали конгруэнтность собственного поведения и требований к ребенку (мужчины уступают место, и отец тоже стоит)
были способны спокойно пережить недовольство сына (их воспитательный посыл касался поведения, а не чувств – надо уступить место)
предъявляли к ребенку реалистичные требования (они проехали еще две остановки и это в любом случае посильная нагрузка для шестилетнего мальчика)
были способны проявлять свое понимание и любовь и в сложной ситуации.

Я в этой связи вспомнила понятие «двойных посланий». Это когда послание внутренне противоречиво, в нем содержится двойственность. Или в тексте, например: «будь спонтанным» (потому как либо «будь», либо «спонтанность»). Или, что чаще, между текстом и контекстом (где контекст вся ситуация, в которой происходит сообщение – окружение, время, место, интонация, мимика и пантомимика). Например, мама, сжав зубы и побелев от раздражения говорит ребенку: «Конечно, я тебя люблю».

Принято считать, что если ребенок растет в атмосфере двойных посланий, это способствует шизоидному расщеплению. Поскольку ни разрешить, ни прояснить это противоречие невозможно, ребенок вынужден с целью адаптации таким образом выстраивать защиты.

Формально сообщение «ах ты паразит», произносимое с любовью, тоже относится к «двойным посланиям». Поскольку содержит некое противоречие. С другой стороны, именно звучащая любовь это противоречие устраняет. Потому что если развернуть и текст, и контекст, мы получим примерно следующее послание «я вижу твои слабости и я продолжаю тебя любить».

Очень целительное сообщение.

Иногда мне кажется, что пауза – самое ценное время в психотерапии. Пауза внутри повествования – для выбора, переживания, осознания. Пауза перед вопросом – для осмысления, внимания, сосредоточения. Пауза перед ответом – для недоумения, раздумий, поиска.

Вот эта пауза – перед ответом – моя самая любимая.

Например. Пришли на консультацию родители. У них много вопросов. Они внимательны и ответственны. И хотят развить эти качества у своего ребенка. А их дочь не такая. Накануне она пошла вечером к подружке. И задержалась. Она позвонила и предупредила – молодец! Они готовили с подружкой ужин, и девочка пришла вдохновленная, что тоже хорошо. Но. Она пришла позже, чем обещала, несколько раз перезванивала и оттягивала возвращение, и уже не успела доделать уроки на следующий день, о чем тоже была отдельная договоренность.

Мама и папа не хотят, чтобы дочь игнорировала обязательства, не готовы делать вид, что все нормально. Вместе с тем родители не считают разумным реагировать, так, как они это делали обычно – упрекать, обвинять, задавать риторические вопросы «Ну как же так?! Почему опять?!». Они видят, что девочка в ответ опускает голову, замыкается и молчит. И это не тот результат, который нравится взрослым.

Вопрос: как поговорить с дочерью так, чтобы для нее этот разговор был полезным опытом.

Встречный вопрос: а какой опыт в этой ситуации может быть для дочки полезным.

И здесь пауза. Очень важная. Потому что вариантов много. И есть из чего выбирать.

А дальше постепенно формулируются разные возможности.

Было бы здорово, если бы девочка сама вспомнила о своих обязательствах, признала, что есть нарушение договоренности и предложила какой-нибудь способ исправить это. И хотя девочка никогда раньше первой не заводила речь о невыполненных уроках (а кто бы на ее месте поступил по-другому!), возможность обсудить варианты решения проблемы кажется вполне продуктивной. Можно предложить вместе набросать самые разные, даже очень странные варианты, а потом уже из этого выбрать подходящий. Это научит девочку тому, что нет безвыходных ситуаций и что взятые обязательства важны.

А можно поспрашивать о том, как она провела вечер, узнать, что они готовили и как. Что ей понравилось, и было ли сложно, и было ли вкусно. Может, она хочет попробовать приготовить еще что-то или угостить уже освоенным блюдом своих родных. И это тоже может быть полезным опытом. Опытом того, что твои интересы важны. Что взрослые готовы разделить и поддержать то, что тебя увлекает.

А еще можно обсудить, что не обязательно оттягивать время и выдумывать предлоги, чтобы остаться у подружки. Можно прямо сказать, что тебе нравиться, что тебе хочется, и родители готовы это понять и принять. И это тоже очень важный опыт – прямоты и открытости в близких отношениях.

Или поговорить о чувствах. О том, как рады родители, что дочка хорошо провела вечер. Как они благодарны, что она не забыла их предупредить о задержке. Как они расстроены, что уроки остались не сделанными и беспокоятся об оценках. Как они сами в детстве проводили время с друзьями, и сколько прекрасных занятий можно было придумать. И как им самим часто не хочется думать ни о каких обязанностях, а хочется просто хорошо провести время в хорошей компании. Это поможет девочке лучше понимать себя и лучше понимать родителей. Это научит ее разговаривать о чем-то сложном, одновременно и приятном, и неприятном. Как и вся наша жизнь. Тоже полезный опыт.

Нас приучали в школе отвечать быстро, потому что правильный ответ нужно знать. Иногда это целесообразно. Порой, даже необходимо.

И есть много вопросов, на которые нет правильного ответа. Тогда ценной становится сама попытка разобраться, что важно в этой ситуации. Какие есть варианты. Какое они имеют значение и вес.

И без паузы не обойтись.

В работе часто приходится сталкиваться с запросом «на уничтожение». Звучит он примерно так: «хочу избавиться от…. (лени, неуверенности, страхов)».

Я раньше очень пугалась таких формулировок. Человек ведь подготовился, оценил, продумал, все взвесил и вынес вердикт - «доктор, отрежьте». А я паниковала: «оно, конечно, да, страдает человек. Но как резать-то, а вдруг не справлюсь, не то что-нибудь задену. (и где-то внутри жалобно) А может не надо?!»

Сейчас я думаю, это резонировала какая-то моя часть, откликаясь на ту самую ленивую, неуверенную, испуганную. Она и поныне, конечно, со мной. Просто я ее теперь чуть лучше знаю и оттого паникую меньше.

Это очень важный шаг, понимание, что и как человеку мешает. К каким результатам приводят его действия или их отсутствие. Это важно замечать и признавать. Важно, но не достаточно.

Парочка примеров.

Молодой человек. Очень любит девушку. И это взаимно, кстати. Очень нуждается в ней, боится потерять, ревнует. Девушка, измучившись от его претензий, уже прямым текстом говорит: «Кроме тебя самого и твоей ревности никто наши отношения разрушить не может». Он ее слышит, понимает, верит. Хочет по-другому. Но… не может.

Или девушка. Готовится к поступлению в ВУЗ. Занимается, старается, понимает, что надо стараться еще больше. Но… ленится, отвлекается постоянно. Знает, что надо, а ничего сделать не может. То соцсети, то игры, то мысли.

И в этот момент каждый из них (а что греха таить, в тех или иных ситуациях, каждый из нас) сталкивается со своим «брошенным ребенком». Он потому и «брошенный», что в его детстве, взрослые, которые были рядом, не могли его таким переносить. И говорили что-то вроде: «Прекрати немедленно». И ребенок (совершенно адекватно) воспринимал это как требование не быть таким. А он только таким тогда и мог быть. И нуждался в помощи, а не в отвержении. Но именно потому, что он тогда помощи не получил, он продолжает в похожих ситуациях оставаться маленьким, отчаянно страдающим. И именно потому, что у уже повзрослевшего человека нет хорошего опыта помощи от родителя, он не в силах помочь себе, своей страдающей части. И тогда возникает запрос: «сделайте что-нибудь, чтобы я прекратил это немедленно».

Продолжая тему (щедро подаренную мне подругой) «из жизни здоровых людей», поделюсь наблюдением. Очень меня порадовавшем и вдохновившем.

Девочка четырех лет. Они с мамой задержались в гостях, и она выглядит уставшей, слегка перевозбужденной, что не удивительно, поскольку в это время обычно спит. Они обе уже одеваются, чтобы выходить и у нее задирается рукав кофточки, когда девочка натягивает верхнюю одежду. Она начинает довольно резко хныкать. Вот скажите, когда уже вечер и все уже сильно уставшие, кто умеет сохранять спокойствие, слыша тонкий и звонкий звук детского недовольства? Но мама оказалась на высоте. Очень ровно и доброжелательно она говорит: «Мама….?» - «Мама, помоги!», с облегчением отзывается дочка.

На мой взгляд, высший пилотаж.

Даже не буду перечислять всего, чего мама не сделала (а могла бы!). Она уделила внимание. А не отмахнулась от неприятностей девочки – подумаешь, кофта, ничего страшного. Собственно, она все это время была внимательной. Она оставалась спокойной, любящей и уверенной в их способности справиться с ситуацией. А не злилась, упрекала, ругалась, стыдила и т.д. Она дала дочке подсказку, что та может сделать, чтобы справиться с дискомфортом. А не бросилась все делать за нее. И она помогла там, где ее помощь была необходима.

Не всегда родители умеют так.

Тогда уже взрослым, нам приходится учиться признавать, принимать, быть внимательным и доброжелательным. К себе.

Учиться понимать, что мы в силах сделать сами и какая помощь нам нужна.

Родительская любовь – штука опасная. Как, впрочем, любое сильное чувство (а это одно из самых мощных). «Тому в истории мы тьму примеров слышим, но мы историю не пишем…», хотя один собирательный пример можно и описать. Про то, как родительская любовь дает ощущение права вмешиваться в жизнь ребенка, даже когда в этом нет необходимости, даже когда это явно идет во вред.

Речь не о гиперопеке, или размахивании флагом с надписью «Я лучше знаю. Это все для твоего же блага». Все гораздо менее драматично. Всего лишь рядовой, будничный способ разрушить отношения без посторонней помощи.

Обратились за консультацией родители мальчика 12 лет. Ребенок прийти не захотел. Да и взрослые решили, «лучше сначала нам разобраться, наверное, мы что-то делаем не так». То есть мне, как это часто бывает, повезло – клиенты внимательные, доброжелательные, мотивированные и достаточно критичные к себе. Проблема – ухудшение отношений (довольно типично для этого возраста), на фоне снижения успеваемости (что тоже распространено) и общей безалаберности и безответственности (с мальчиками, и не только с ними, конечно, такое бывает).

В этой истории много пластов, заслуживающих рассмотрения. Хочется остановиться только на одном «узком» моменте.

Мальчик «неорганизованный», он может оставить спортивную форму, забыть ключи, потерять перчатки «энный» раз за сезон. Это, конечно, ему мешает. И в жизни, и в спорте, и в учебе. Это, конечно, раздражает родителей.

Они, надо отдать им должное, где только возможно передают сыну ответственность за его действия. Забыл ключи, возвращайся или жди вечером под дверью. Потерял третью пару печаток, покупай новые из своих карманных денег.

Но все равно каждый раз по каждому такому поводу у них конфликт, чем дальше, тем скандальнее.

- Почему?
- Ну как же! Ну, сколько же может это продолжаться! Ведь сил уже нет
никаких!
Подождите, вот в ситуации с ключами, он возвращался сам?
Да.
Он потратил на это время?
Да.
Вам пришлось куда-то ехать, или, наоборот, ждать его, менять планы?
Нет.
То есть вы никак от его действий не пострадали?
Нет.
И при этом вы злились и ругались на него?
Ну, мы же волновались, ну что же он все время так?!
А как вы думаете, ваши конфликты помогают ему стать более организованным?
Точно нет. Это абсолютно бесполезно.
Как вы думаете, почему?
Ну, не знаю. Но не помогает. Точно.
Давайте себе представим ситуацию (не видя ребенка нечего определенно сказать нельзя), что у него «физиологически» большие проблемы с самоорганизацией. Пока даже не будем углубляться, почему так могло случиться. То есть, ему, чтобы собраться, все взять, ничего не забыть, нужно приложить больше усилий, чем, например, вам. В таком случае, ваши крики и упреки могут ему помочь?
Нет, наверное.
Я тоже думаю, что нет. Если навык слабый, в стрессовой ситуации он только ухудшается. Предположим, другой вариант. Он может собираться хорошо, но по каким-то причинам не делает этого (если это так, конечно, неплохо было бы понять, что это за причины). Что для него лучшая мотивация к изменениям – потерянные два часа или ваши крики и упреки?
Наверное, все-таки его время.
То есть получается, что лично вам он не сделал ничего плохого. Он сам разбирался с последствиями своих ошибок. Ваши эмоции никакого позитивного эффекта не дают (скорее только ухудшают отношения). И при этом вы на него кричите и упрекаете…. Потому что любите и беспокоитесь?
Да, как-то нелогично.
Представьте себе другого важного для вас человека, не сына, а, например, друга. И он вам говорит, что забыл ключи дома и потерял два часа времени, возвращаясь за ними. Скорее всего, вы ему посочувствуете, вряд ли станете ругать, упрекать, говорить «ты бы еще голову забыл». Нелогично как-то.
Да уж!

Повторюсь, это умные, внимательные, заботливые, ответственные и любящие родители.

Просто в пылу «родительской любви» часто бывает трудно остановиться, задать себе вопросы, подумать о смысле своих действий, решить так ли уж они необходимы и неизбежны.

Что ж, для того и существуют психологи.

Такая история недавно случилась (одна из многих в этом ряду).
Мама первоклассника замучилась совершенно. Сын только пошел в школу и все плохо: уроки делают-делают дни напролет, в школе одни замечания, мальчик отвлекается, неусидчив, невнимателен и прочие «не». Были у невролога, психиатра, психоневролога. Диагноза нет. Сил у мамы тоже.

Поговорили. Я маму «утешила», что это может быть долгая работа.

Потом они пришли с сыном. На первой встрече мама осталась в кабинете и я, чтобы она не скучала, периодически включала ее в нашу деятельность. А потом так и повелось (хотя, как правило, я работаю без родителей). Мы занимались какими-то обычными играми, лепкой-рисованием, чувствами-образами, развивающими (в том числе произвольность) упражнениями. Мальчишка активный, любознательный, живой, немного неуверенный и зависимый (все на маму поглядывал в поисках ответа на неоднозначный вопрос, и даже на вполне простой, например, «Как дела?»). При этом явно получал массу удовольствия от происходящего. Хоть ездили издалека.

Не так уж много у нас было встреч – где-то 4-5. У ребенка, кроме опыта удовольствия от «занятий», на мой взгляд, никаких изменений (что не удивительно). А вот маму отчетливо «попустило». Динамика впечатляющая: от реакции напряженного стыда: «какой ужас!», когда сын не отвечал на вопросы, не справлялся с инструкцией или что-то делал «не так» в начале нашей работы, до веселого, доброжелательного «ну-ну, давай подумай» в завершении (мимикой, разумеется).

Вопрос.
Почему же мы завершили через 4-5 встреч?
Ответ.
В школе и дома, с уроками и вне их стало значительно лучше. Нет-нет, не идеально. Но мальчик выполняет классную работу на уроке почти всегда (а раньше не делал никогда). Домашнюю работу они делают довольно быстро и успевают поиграть (мама купила настольные игры), погулять, сходить в зоопарк и повеселиться. Замечаний в школе стало меньше. Учительница говорит: «Лучше, старается».
Вопрос.
Что же способствовало таким изменениям?
Ответ.
Я думаю (прямо-таки убеждена), что ключевую роль сыграло изменение отношения мамы. Потому что действительно очень сложно выдерживать (особенно в одиночку) требования социума там, где ребенок не может быть сразу успешен. И понятно, что на родителя обрушивается еще и недовольство, и тревога педагога (который «не справляется» и спешит эту тревогу переадресовать маме). Это большая нагрузка. Если маме не с кем эти чувства разделить (освоить, безопасно разместить), она будет их «обрабатывать» об ребенка. Поэтому опыт спокойного (и даже увлекательного) общения с ребенком, причем «по делу» – развивающие занятия с психологом, не глупость какая-нибудь – оказывается очень ресурсным и даже целительным.
Вопрос.
Все, что я тут излагаю, это ведь не новость, не открытие, почему же так мало хороших, любящих, заботливых, ответственных родителей обращается за помощью для себя? Чтобы справиться со своим состоянием и этим помочь ребенку?
Ответ.
Хотела написать «нет ответа», неправда, причин много, это довольно понятно, не буду тратить время и силы.
Просто жаль.

Нужна целая деревня, чтобы вырастить одного ребенка.

Африканская пословица.

Если попробовать оценить, как изменились условия жизни (при всей любви к известной песне про старые добрые времена), невозможно отрицать постоянные улучшения. В плане комфорта, достатка, безопасности, расширения поля возможностей. Это приятно. И удобно. Вместе с тем многое в нашей психике «заточено» под совсем другие условия – условия жизни в племени, деревне, большой семье.

Сейчас семьи скорее небольшие – два, три, четыре человека. И живут, к счастью, как правило, автономно - в материальном, жилищном, бытовом плане. И это одновременно означает, что какого-то значимого опыта семьи лишаются.

Например, в современных условиях появление младенца (особенно первого) означает радикальное изменение жизни всей семьи. В первую очередь, конечно, мамы, но и отца, как правило, тоже. С одной стороны, это неизбежно – было бы довольно странно, если такое событие проходило бы незамеченным. С другой стороны, часто хочется как-то смягчить такую радикальность. Ведь то, что мама посвящает себя младенцу необязательно должно означать ее отказ от всей остальной жизни – людей, интересов, удовольствий, отдыха. Однако, если все время, когда отец ребенка работает, она находится один на один с младенцем, вероятность того, что эта ноша окажется чрезмерной, довольна высока.

Дети, конечно, разные, кто-то спокойнее, кто-то чувствительнее. Мамы тоже разные – кому-то в квартире с примотанным у груди младенцем уютно и спокойно, как никогда в жизни, кому-то невыносимо. Но трудно отрицать, что возможности для мамы грудничка сильно сужаются.

В «племенной» жизни материнство «включает» женщину и семью в еще один социальную сферу – в круг родителей со всеми их правами, заботами и полномочиями. В современном мире рождение ребенка скорее «исключает» семью (особенно женщину) из привычной социальной жизни - работы, встреч с друзьями, увлечений.

В «племенной» жизни появление младенца одновременно означает и появление новых вариантов помощи и поддержки семье. Всегда есть руки (бабушки, прабабушки, тети, незамужней сестры, племянницы или совсем дальней родни) готовые подержать младенца, приготовить еду, поделиться припасами, словом облегчить маме ее важную ношу. В современных условиях руки помощи это - медсестра, приходящая из поликлиники? Социальное пособие на рождение ребенка? Если уж очень повезло – неработающая и готовая помогать бабушка.

В «племенной» жизни новорожденный «принимается на руки» всем племенем. Его встречает в эту жизнь множество людей. Своим опытом, советами, вниманием делятся множество родителей. Он и его семья окружены любовью и поддержкой со всех сторон. И он в свою очередь радует окружающих, как умеют радовать только младенцы. В современных условиях часто рождение малыша – испытание на «достаточно ли вы хорошие родители». Правильно ли кормите, гуляете, одеваете, купаете, прививаете, развиваете и т. д.

Означает ли это призыв «назад в пампасы»? Конечно, нет. Однако свои потребности и ожидания поддержки молодым родителям игнорировать тоже не стоит. Я много раз наблюдала в семенных лагерях, как быстро расцветают молодые мамы, получив этот опыт – внимание, восхищение, заботу, готовность помочь, создать условия для полноценного отдыха и общения. Даже краткосрочный опыт позволяет восстановить силы и «почувствовать себя человеком». То есть вспомнить и признать, что родительство прибавляет, а не отнимает.

Слишком часто в наше время родители «загоняются», предъявляя к себе сверхвысокие требования в плане своей материнской и отцовской «эффективности». Это хороший способ стать несчастным без посторонней помощи, но вряд ли цель такова.

Так что никогда не лишним будет искать различные варианты поддержки – няни, родственники, друзья, сообщества, кооперация с другими молодыми родителями - все это приближает нас к «целой деревне» в лучших ее проявлениях.

Подросток 16 лет. Сообразительный, вдумчивый, рассудительный, уравновешенный. Легко идет на контакт, внятно формулирует свои мысли, хорошо осознает свои чувства. А вот в ситуации возможной ошибки, потенциального неуспеха, ожидаемой критики впадает в ступор, испытывает жесточайшее, почти парализующее напряжение. Не может ни думать, ни понимать, ни рассуждать, ни действовать. Пугается и замирает.
И он сам, и его родители, конечно, обеспокоены этой ситуацией. Потому что ситуации возможной ошибки - это все обучение, а строго говоря, и вся жизнь. Хочется это изменить. Только вот как? Психолог — ключ к успеху, решает семья.

Часто, когда возникает тема страха ошибки, смысловой акцент ставится на слове «ошибка». И идут попытки рационально обосновать возможность, неизбежность и ценность ошибок. «На ошибках учатся», «Не ошибается тот, кто ничего не делает», «За одного битого двух небитых дают». Это верно. Это важно. Это ценно. И, как правило, совсем не помогает.

Потому что ключевое в боязни совершить ошибку — страх. Страх не всегда рационален, но почти всегда оправдан. В том простом смысле, что основания бояться есть. И этот страх возникает из отношений. Если присмотреться, всегда реакция взрослого на ошибку ребенка
формирует его отношение к своим промахам. Это может быть испуг и тогда ребенок пугается вслед за взрослым. Это может быть раздражение и тогда ребенок опасается реакции взрослого. Это может быть возмущение и тогда ребенок получает эмоциональный опыт категорического неприятия ошибки. И если этот опыт — поведенческий и эмоциональный — формировался раз за разом, несколькими словами этого не изменишь. Особенно плохо помогают слова: «Да ничего страшного, не бойся ошибаться». Вторая сигнальная система всегда проигрывает первой, в случае противоречия. Единственное, чего можно добиться рассогласованием — это ступора. Но в случае страх, ступора и так хватает.

Если не слова, тогда что же может помочь?

Как ни странно, все-таки слова. Слова — это самый простой и самый прямой способ выражения. Главная хитрость в том, чтобы и вся остальная реальность отношений — эмоции, их выражение, внимание, время, действия — были согласованы между собой и не противоречили сообщению о том, что ошибки необходимая составляющая опыта.

И родители, и учителя, и психолог могут этому поспособствовать. Тут всего несколько ключевых моментов.

Отношения. Сформировать негативные значимые отношения не так сложно. Если есть власть (а у взрослого всегда больше власти над ребенком), критика, обесценивание, наказание, давление довольно легко и быстро формируют негативную связь. Чтобы сформировать позитивные значимые отношения, в них надо вложиться — временем, интересом, терпением, вниманием. Но без этого все остальное просто не будет работать. Потому что речь ведь не об инструментальном обучении, а о гораздо более сложном. Включающем образ себя, соотнесении внутреннего и внешнего, эмоционального и когнитивного. Впрочем, любое обучение проходит лучше в атмосфере позитивных взаимоотношений.

Собственное отношение взрослого к ошибкам. Позицию, эмоции и поведение.

Как он думает: «Какой кошмар» или «Бывает», «Ну вот опять» или «Любопытно, как так получилось», «Ох, придется повторять еще раз» или «Давай попробуем разобраться». Как он думает, в том числе, и про свои ошибки.

Как он чувствует: разражается, разочаровывается, пугается, впадает в уныние, обвиняет, проявляет интерес. Что он чувствует по отношению к себе и своим ошибкам. И как он эти эмоции переживает, перерабатывает и выражает. Мы не очень властны над своими чувствами. Если ошибки нас пугают, это будет заметно и другим. И лучшее, что можно сделать, это принять и искать выход как с этим быть. Пока этот выход не найден для взрослого, он не сможет помочь и ребенку найти его.

Что он делает. Что он делает, когда ошибается сам. Признает или отрицает, принимает или обвиняет других, пытается исправить или скрыть. Что он делает, когда ошибается другой: сочувствует, исследует, разбирается, утешает, требует, критикует, помогает, наблюдает, обвиняет. Что он делает, в том числе, и по отношению к успеху и достижениям. Если все внимание фиксируется только на негативном опыте, это уже означает, что ошибки — самое важное. Всегда полезно замечать и поддерживать баланс, проявлять любопытство, интерес и поддержку в ситуации успеха и победы. Все вот это: «Расскажи поподробнее», «Как тебе это удалось», «Наверное было сложно, что помогло тебе справиться» - все это более чем уместно, если мы хотим сформировать у другого (или у себя) позицию доброжелательного интереса к себе и своему опыту.

И всегда, в случае, когда речь идет о внутренних изменениях, процесс важнее результата. Процесс исследования, внимания, удержания баланса помогает лучше всего продвинуться к цели. И имеет самостоятельную ценность в настоящем и будущем.

Недавно пришла на консультацию мама. Девочке 8 лет, очень переживает любую неудачу. А неудачей воспринимает все, что не на 5+. Сложная история, дочка измучилась, мама измучилась. И обратилась за помощью. Чтобы понять и исправить ситуацию. Женщина внимательна, заботлива и очень хочет помочь. Волнуется. Она старалась сама. Объясняла дочке, что та все равно учится лучше всех в классе. Показывала ей наглядно, как много в ее жизни хорошего. Утешала, призывала не обращать внимание на мелочи. Не помогает. И мама хочет понять, почему дочь так реагирует и как ей помочь.

А я в этой связи подумала, что мы часто связываем процесс понимания с вопросом «почему». Действительно, если мы знаем причину, нам понятен процесс и у нас больше шансов на него влиять. И все же в этом стремлении, мне кажется, мы часто пропускаем поиск ответа на вопрос «что».

Что происходит?

В этой истории у мамы есть представление о том, что происходит. Она точно может ответить на этот вопрос: крики, слезы, истерика, переживания. Это то, что видно снаружи. А как оно внутри? О чем переживает девочка? Что за чувства испытывает?

Здесь наши собственные чувства (в данном случае тревога мамы) скорее мешает понимать. Мама хочет изменить – утешить, успокоить. А для девочки, вполне вероятно, это звучит как обесценивание («не переживай из-за ерунды»). И тогда, это точно мешает ей самой понять себя и почувствовать себя понятой.

Есть у меня и другой пример.

Недавно столкнулась с трудной клиентской историей. Мне с этим было тяжело. И я, в целом, понимала, что так трудно мне стало жить в связи с этой клиентской историей. И обычные мои способы «работы с состоянием» почему-то не работали. И сижу я такая «все понимающая» в полной эмоциональной … яме.

Мне повезло – на интервизорской группе, спасибо дорогим коллегам, меня расшевелили, разговорили, развернули весь внутренний процесс в лицах и красках. И да, (о чудо!), сразу стало легче жить. И дело не в сочувствии и даже (при всей моей любви к размышлениям и рассуждениям) не в каком-то новом понимании причин. Просто невыносимые внутри свернутые переживания становятся вполне посильными, когда разворачиваются в пространстве общения с другими.

И это больше про то, как нас замечают, слышат, отражают.

И про то, насколько способны мы.

Замечать. Слышать. Отражать.

В начале моего освоения психотерапии ведущая нашей программы нас подбодрила как-то: «Вы не можете знать что нужно клиенту, но вы знаете как это искать». Тогда, на втором году обучения, со свойственным нам синдромом самозванца, переполненные неуверенностью, мы с подругой переглянулись: «А мы знаем? Должны знать, да?».

Воды утекло много, сменился век с тех пор, между прочим, и я, конечно, знаю гораздо больше про то, как искать. Я гораздо больше знаю и про то, как много я не знаю. И про значимость самого процесса поиска тоже.

И за это время я научилась гораздо больше ценить незнание.
За открытость новому, отсутствие предубеждений, активный интерес, готовность к исследованию, в том числе к диалогу, предвкушение, азарт и возможность.

Есть одна необходимая оговорка. Бывает незнание защитное. Ярче всего оно звучит в ответе ребенка на требовательный и недовольный вопрос взрослого: «Ну и зачем ты это сделал?!». Там «не знаю» переводится как: «Пожалуйста, оставьте меня в покое. Не ругайте, не наказывайте. Я тут не причем». Это незнание, которое согласно глубоко упрятанной надежде, освобождает от ответственности. Или, по крайней мере, сокращает список претензий.

Потому что, судя по тону взрослого, никакие причины не могут быть оправданием содеянного. Собственно, здесь и ключ. Причины имеют значение. Любой поступок имеет свои причины. Даже если он приводит к нежелательному результату, особенно если он приводит к нежелательному результату, бывает полезно понять, какие причины лежали в основе и как хорошие (а почти всегда хорошие) мотивы дают сбой и приводят к плачевным итогам. Это ребенку в первую очередь полезно понять. Поэтому вопросы «Зачем ты это сделал?», «Как это произошло?» и даже «Чем ты думал? (лучше, конечно, сформулировать «Как ты думал?») очень полезны.

Проблема в том, что в этом контексте вопросы утратили свой первоначальный и очень важный смысл. И в устах взрослого они звучат вовсе не как приглашение к размышлению, призыв вместе разобраться, готовность проанализировать путь, приведший к такому результату. Нет, к сожалению. В этих вопросах обычно звучит упрек, возмущение и маячащее на горизонте наказание. И поэтому они никуда не ведут. И детское «не знаю» становится захлопнутой дверью. И от взрослого, и от себя самого.

Не все взрослые, к сожалению, конечно, но что уж тут поделаешь, обладают смелостью Сократа, чтобы признать, что они знают лишь то, что ничего не знают. Еще меньше тех, кто любит и умеет сомневаться, спрашивать и выстраивать исследовательский диалог. Это большое искусство, не удивительно, что таких людей мало.

Но всегда можно позволить себе проявить любопытство и заинтересованность: «Не знаешь? Ммм? Давай попробуем разобраться...»

И не так важно к кому обращены эти слова. К ребенку, взрослому или самому себе.

Это увлекательный путь.

И очень ценный.

Недавно клиентка задала такой вопрос, и я подумала, что это может быть полезное и не очевидное знание.

Сначала вкратце про травму.

Травмирующим может стать любое событие (или череда событий), представляющее физическую или психическую угрозу. Последнее время многие довольно хорошо усвоили, что это не обязательно события, происходящие с нами. Быть свидетелем насилия, например, травли или ДТП с тяжелыми увечьями, тоже очень опасно для нашей психики. Ключевое — сильное переживание уязвимости. Настолько сильное, что его не получается переработать.

Почему не получается?

Может быть, угроза очень серьезная. Угроза жизни, физической целостности. Для некоторых и операция может восприниматься как такая угроза. Дети в этом смысле очень уязвимы.

Может быть, события происходят слишком быстро и неожиданно. Например, мы без предупреждения становимся очевидцами страшной аварии. Может быть, опасные, неприятные происшествия или действия других сменяют друг друга случайным образом, на который мы не в силах повлиять. Например, взрывная эмоциональная непредсказуемость взрослых по отношению к маленькому ребенку.

Возможность, вернее невозможность, влиять тоже имеет очень большое значение. Переживание беспомощности сильно повышает риск травматизации. Любой беспомощности. Связана ли она с нашим объективным положением, например, в силу возраста. Или с субъективным восприятием «А что я могу?!».

Большое значение имеет насколько в хорошей форме (физической и психической) мы были на момент происходящего. Чем хуже мы себя чувствовали — уставшими, бессильными, никчемными, недостойными, не любимыми — тем меньше у нас сил на психическую переработку.

Тогда что же такое переработать?

Переработать значит включить это событие и переживания, связанные с ним, в естественное русло жизни. Восстановить связи.

Потому что травма — особое событие в психической жизни. Там повреждены связи.

Между предыдущим и последующим. Нет времени. Какая-то часть личности остается в том времени, в котором травма произошла. Вечным узником случившегося.

Между чувствами и мыслями. Невозможно одновременно и чувствовать, и размышлять о случившемся. Бывает, что невозможно ни то, ни другое. Бывает, что-либо очень сильные, буквально парализующие чувства, либо очень холодные, отстраненные рассуждения.

Между субъектом и другими людьми. Стыд, страх, беспомощность, недоверие тяжелы и сами по себе, и дополнительно часто создают препятствия для взаимоотношений с другими. Травма меняет восприятие себя как менее «достойного» и восприятие другого как более «опасного».

Переработанная же травма становится одним из череды событий нашей жизни. Это событие может быть очень значимым, болезненным, трудным. Оно может вызывать тяжелые чувства и влиять на наше восприятия и поступки. И все же, мы остаемся свободными. Думать об этом или не думать. Рассказывать или не рассказывать. Поступать так или иначе. Потому что мы так выбрали. А не потому что это единственная оставшаяся в распоряжении плохо контролируемая реакция.

При восстановлении нормального состояния психики имеют значение время, внимание и безопасность. Для того чтобы переживать и чувствовать, дрожать и плакать, вспоминать и рассказывать. И очень, очень нужна возможность с кем-то это разделить. Чтобы выслушали и поняли, обняли и помолчали, ужаснулись и посочувствовали. Не раз. Не два. Не три. А столько, сколько нужно.

В оптимальном случае такая работа происходит за счет ресурсов психики, нашей интуитивной мудрости, подходящего окружения.

Бывает, что имеющегося в нашем распоряжении, внутри и снаружи, недостаточно.

Тогда хороший вариант — психотерапия.

На выходных была на конференции «Семья в современном мире. Трансформация психотерапии». Много интересного. И доклады, и круглые столы, и особенно мастер-классы. Обратила внимание (в очередной раз), что «история» или демонстрация вызывает больше интереса и отклика, чем схема, теория или протокол. С одной стороны, не удивительно, случай, демонстрация или фрагмент фильма, по определению, более живые, наполнены чувствами, образами, коммуникациями. С другой стороны, специалисты на конференцию приходят как раз обменяться мыслями, знаниями, схемами и протоколами. Эта квинтэссенция опыта, которая и ценна своей структурой, ясностью и возможностью легкого усвоения.

А впечатляет, однако, живой опыт.

В этой связи вспомнила недавний разговор с клиенткой. «Да, - говорит она, - это помогает, я чувствую, вижу изменения. Но как это работает? Ведь это же я сама говорю. Ну да, Вы задаете вопросы. Но ведь это мои ответы, значит, я их знаю. Почему, за счет чего такой эффект?».

Был у меня случай. Клиент мужчина лет тридцати. В какой-то момент уже продолжительной терапии, решил признаться, что он, оказывается, «тормоз». Я умеренно удивилась, поспрашивала его, как водится, почему он так решил, давно ли, как ему с этим решением живется, как он относится к фактам, этому решению противоречащим, например, к своим успехам в работе, учебе. Все как всегда. Поговорили. А на следующий раз он с удивлением заявляет, что его «отпустило». Совсем. То есть он даже и не ожидал. И теперь его вообще не беспокоит, «тормоз» он или нет.

Почему такой эффект?

Да, есть моя реакция на его слова. Прямо скажем, ничего выдающегося. И если бы он не «ждал» столько месяцев терапии, а сразу, на первой сессии все это выложил, моя реакция, скорее всего, была бы такой же. С поправкой на отсутствие опыта общения, знания скорости и качества его мышления, достижений в учебе и работе, то есть я бы больше расспрашивала и более широко уточняла бы. А вот эффект от этой сессии был бы другим. Почему? А не легло бы оно, не попало бы внутрь. Мало ли кто, пусть даже и дипломированный и рекомендованный психолог, что там говорит. Он же принял это решение давно и у него были на то основания (хоть и не имеющие отношения к его реальным способностям).

Могли слова на первой сессии вызвать у него существенную позитивную реакцию? Да. Если, например что-нибудь придаст им особый вес. Например, людская молва о том, что «там хромые прозревают и слепые начинают ходить» или очень впечатляющая рекомендация очень значимого человека. Тогда да, серьезный человек и словам соответствующее внимание. Но. Попасть-то они внутрь, может быть, и попадут, а вот остаться там вряд ли смогут.

Потому что для позитивного отношения к себе должна быть подходящая основа. Хорошее детство, хорошие отношения со стороны заботящихся взрослых. А если этого не было, то хорошее отношение к себе «не на что положить». Ни чужое, ни свое. И тогда упреки, обвинения, обесценивание в свой адрес.

Тогда и нужна длительная терапия, выстраивание близких отношений, которые становятся этой «основой». И все эти «просто разговоры», когда «вроде ведь ничего особенного не происходит» и есть процесс наращивания внутреннего опыта таких отношений: доверительных, безопасных, уважительных, принимающих, выдерживающих разные состояния и проявления.

И, возвращаясь к теме, зачем же так долго «ждать», почему бы не рассказать все на первой сессии. Да потому, что это не было вопросом, это был единственно возможный, хоть и очень мучительный, способ к себе относиться. И в результате других отношений, в терапии возникает, пусть и не до конца осознаваемое сомнение, может, что-то с этим не так, может, стоит об этом поговорить.

Мы очень часто хотим и ждем ясных советов, четких рекомендаций, понятных объяснений. Это важно и полезно. И есть, вместе с тем, реальность опыта, которую никакими объяснениями не заменишь.

И мы всегда откликаемся на живой опыт.

Я порой слышу от клиентов: «А делать-то что?». Кстати, последнее несколько лет все реже. Возможно, понимание, как устроена психотерапия становится все более распространенным.

Но если психотерапия не дает ответы на вопросы «что делать?» в проблемной ситуации, то что она дает?

Молодая женщина. С довольно высоким уровнем тревожности. По разным поводам: работа, отношения в коллективе, здоровье, личная жизнь. С высоким уровнем требовательности к себе. Она умна, хорошо образована, ответственна, исполнительна, с развитым критическим мышлением. Но, с ее точки зрения, недостаточно смелая, настойчивая, решительная и независимая.

А проблема ее волнующая — избыточный вес. И она все отлично умеет. Знает основы правильного питания, хорошо видит логику этого процесса, отлично отделяет мифы от реальных знаний. Она, к тому же, хорошо готовит, любит разнообразное полезное питание (овощи, фрукты, рыбу, морепродукты), и у нее достаточно на это сил и средств.

И, разумеется, у нее есть неоднократный опыт приведения себя в отличную физическую форму.

И обратно.

В процессе терапии становится понятно, что похудение для нее — это насилие над собой. Не потому что ей тяжело дается этот процесс. Не тяжело, даже приятно. Но начинается он всегда с негативного: «Фу, какая я толстая!».

И все, что следует за этим пропитано критикой и унижением. Как это делала ее мама. Она так, естественно, тоже умеет. И делала так раньше. А больше не хочет. Хочет иначе.

Но иначе — это лечь на диван, есть мороженое, конфеты, пиццу и не смотреть на себя в зеркало. Как подросток. Так она тоже не хочет. Не нравится ей результат. И даже процесс.

К первому варианту возвращаться не хочет. Второй не нравится. А третьего не дано.

Поскольку женщина умная, она все это отлично понимает.

Тут казалось бы очень уместна широко растиражированная рекомендация «полюбить себя», отнестись к себе с заботой и уважением. Хорошая рекомендация. Жаль только, что невыполнимая в таком виде.

Потому что вкусно приготовленная рыба с еще более вкусным салатом на ужин — это любовь, забота и уважение.

А вкусно приготовленная рыба с еще более вкусным салатом, приправленная ненавистью и отвращением к себе — это насилие.

А без ненависти и отвращения — мороженое. Нет, ошиблась. Потом все же ненависть и отвращение.

Потому что если в базе отношения, основанные на критике и унижении, что с собой ни делай — будет критика и унижение.

И тогда вопрос не в том, что делать с собой. А в том, как вырастить другие отношения. На других основаниях. В которых уже можно вырасти самой.

И это как раз то, что дает терапия.

Довольно часто встречается убеждение, которое звучит примерно так «Я должен со всем этим справиться. Сам».

Не важно, что такое это «все», - реальная задача, слишком сильное «затапливающее» чувство, тяжелое состояние или гложущее невнятное ощущение, - важно убеждение, что «должен» и обязательно «сам».

За этим убеждением может скрываться стыд «Со мной что-то не так, если я не могу с этим справиться». Или страх «Меня не поймут, упрекнут, обвинят, осудят». Или недоверие «Мне все равно никто не сможет, не захочет помочь». Или неуверенность: «Это касается только меня. Я смогу. Я должен. Это мое дело».

Собственно, нет ничего плохого в том, что самому справляться со своими проблемами.

Но есть нюансы.

Если это убеждение становится постоянно звучащим рефреном по поводу одной и той же или похожих проблем, весьма вероятно включился «замкнутый цикл».

Устроено это примерно так. Проблема, задача, дискомфорт мобилизуют нашу готовность действовать, решать, менять. Но если сил недостаточно, если проблема накапливается понемногу и все силы ушли на постепенную адаптацию или ресурсы истощились в других делах, мобилизация и быстрое решение оказывается невозможным. По объективным или субъективным причинам. Тогда получается двойной груз. И самой проблемы и собственной неспособности с ней справиться. Что истощает еще больше.

И чем меньше сил, тем уже спектр наших выборов. Не только объективно, но и субъективно. Система «сворачивается до базовых настроек».

Они могут быть очень разными у разных людей с различными жизненными историями и обстоятельствами.

Кто-то замирает, становясь незаметным, и ждет, когда все само рассосется. В детстве с непредсказуемыми, эмоциональными родителями это вполне работало. Кто-то становится совершенно, ну совершенно несчастным надеясь, что его спасут. С активными, склонными к контролю родителями это помогало. Кто-то начинает творить очень странные вещи, желая таким образом привлечь внимание. С отстраненными родителями, по его опыту, срабатывало только это.

Разные бывают стратегии. Все они по-своему неплохи. В каких-то ситуациях они помогали и могут еще помочь. Но «базовые настройки» на то и базовые, что существуют в очень ограниченном количестве. То есть, если вышеописанное не работает, остается вариант стать еще более незаметным, или несчастным, или странным. А ведь напряжения добавляет к тому же и стыд, или страх, или недоверие, стоящее за убеждением о необходимости справиться самому.

Таким образом замыкается и с каждым разом все больше сужается истощающий круг внутренней борьбы. Борьбы между необходимостью и невозможностью справиться.

Вот тут-то и важны другие люди. Которые могут сказать: «Так бывает». Которые могут понять: «Ну, конечно, трудно». Которые могут поддержать: «Ты не одинок. Даже если это только твоя проблема». Которые готовы выслушать. И уже от этого, от возможности разговаривать с взрослым, понимающим и сочувствующим человеком, мир, сузившийся до небольшого круга безнадежной борьбы, постепенно начинает расширяться до своих привычных размеров.

Мы зачастую не можем сделать это для себя.

Но мы можем это сделать друг для друга.

Иногда кажется, что злейшим врагом человека становится его привычки. «Привычки» в самом широком смысле этого слова.

«Привычки» думать в определенном ключе о других, о жизни, о себе. Например «им-то все легко дается», или «жизнь ко мне несправедлива», или «просто мне не везет». «Привычки» чувствовать. Например, слабое, но постоянное раздражение, которое «ни уму, ни сердцу», только истощает. Или обиду, что «грызет изнутри». Или парализующий стыд. Или тревогу по любому поводу. «Привычки» действовать. Например, во всех ситуациях избегая конфликтов. Или при любых сложностях разрывать отношения. Или откладывать все на последний момент.

«Привычка» неприятна тем, что реализуется как бы сама собой, помимо нашей воли, сознания и решения. Так «случается». Она одновременно «точно моя» (да-да-да я всегда так делаю) и при этом «совершенно мне не принадлежит» (ничего не могу с этим поделать).

Парадокс в том, что избавиться или изменить ее возможно только после того, как она будет присвоена, принята, станет «своей» в полном смысле слова.

Для начала важно разглядеть, как вы делаете то, что само «случается».

Хорошая новость в том, что способов, которые могут помочь – три миллиона (ну не три, это я погорячилась - 2 756 348).

Первая группа способов – «историческая» – когда вы начали так делать, в связи с чем, с кем, в каких условиях, самое раннее, самое сильное, самое приятное-неприятное воспоминание на эту тему.

Вторая многочисленная группа – «ассоциативная» – какие мысли, чувства, истории, картинки, метафоры, сновидения, мифы и прочая и прочая, приходит вам на ум в связи с этой вашей «привычкой».

Третья группа – «средовая» – в каких условиях такое поведение устойчиво, с какими людьми, в какое время, в каких местах и обстоятельствах.

Четвертая группа – «исключения» – когда, в связи с чем, кем, где бывает по-другому. И особенно подробно как именно по-другому.

И так далее…

Не самая приятная новость – что ни один из этих способов не дает гарантированный результат. А результат пока всего лишь понимание, как вы это делаете. Но дорогу осилит идущий. Тем более, что сам факт рассуждения, размышления, обсуждения, обдумывания и прочувствования своих привычных действий уже меняет ситуацию. Иногда кардинально. Порой существенно. Изредка – потихоньку.

Недавно разговаривали с подростком на тему постоянного чувства вины. За все. Даже, когда она хорошо понимает и знает, что ни в чем не виновата, все равно чувствует именно свою вину. Предложила ей разные способы подумать на эту тему. Она выбрала поразмышлять о смысле, или, другими словами, зачем она это делает. Хороший вариант. Но тут сразу ступор – смысла никакого она не видит.

У меня на этот случай есть обходной путь - «мозговой штурм» - набрасывать разные варианты, без критики, без какого-либо соотнесения с ней, ее жизнью, все, даже самые «дурацкие» возможности.

У нас получился следующий список. Безусловно, не полный, но, на мой взгляд, любопытный. Настолько любопытный, что я попросила у нее разрешения об этом написать.

Зачем нужно постоянное чувство вины:
чтобы сохранять ощущение контроля над ситуацией (если я все время виновата, значит, я могу это изменить, все в моих руках)
чтобы не зазнаваться («лекарство» от гордыни)
чтобы не чувствовать другие, возможно, более неприятные чувства (например, злость или обиду)
чтобы не ругали (я и так уже такая несчастная, поникшая и понурая)
чтобы подпитывать свою гордыню (я – причина всего)
чтобы почувствовать себя несчастным (среди подростков депрессивность сейчас «в моде»).

Ничего из этого списка не попадает «в десятку». Но что-то кажется ближе и похоже на правду. То есть дает возможность принять этот способ как собственный и, хотя бы временами, целесообразный.

А отсюда «рукой подать» до возможности решать, в какую сторону, когда и как его менять.

Нет, конечно, все не так быстро.

Но, как не раз уже было сказано, дорогу осилит идущий.

Недавно клиент с обидой «пожаловался» на себя — вот выбрал время, организовал себе отдых, а отдыхать не могу. Никакой радости, никакого расслабления, одни тягостные мысли и переживания.

Почему так? И что делать? Чтобы отдыхалось.

Я поинтересовалась, а какое место и время он предпочел бы выделить для тягостных мыслей и переживаний. И предсказуемо оказалось, что никакого.

В обычной жизни работа, ее нужно работать. Она важна. Для него и других. И еще ответственность. За близких, дорогих людей. Их тоже нужно беречь. И не грузить своими мыслями и переживаниями.

Обычная жизнь без пауз. Работа, дом, встречи, обязанности, заботы и хлопоты. Еще надо успеть поесть, поспать, физически себя поддержать. И хорошо бы чем-то украсить свою жизнь. Поездками, прогулками, встречами с друзьями, увлечениями.

И вот отдых. Долгожданный, запланированный, хорошо продуманный. Выверенный, чтобы восстановиться и с новыми силами в обычную жизнь. А тут такая незадача.

Я очень хорошо понимаю, как привлекательна идея «функционального» отношения к себе и своим чувствам. Чувства, понятно, важны. Все теперь просвещенные, психологически грамотные, знают — важны. И готовы их принимать. Плохо тебе - погорюй. Даже поплачь. Можно. Час. Ну, ладно, день. И хватит. И «возвращайтесь в семью, в работу, в коллектив». Жизнь-то никто не отменял.

Это правда — жизнь продолжается. Для работы, и для семьи, и для себя нужны время и силы. Но и переживания никуда не денутся. Для них тоже нужны время и силы.

Мне иногда кажется (и тут, конечно, присутствует изрядная доля неизбежной профдеформации), что психотерапия — лучшее средство для выживания. Для развития тоже хорошо. Но бывает, что просто для выживания необходимо.

Такое специально организованное пространство для поддержания возможности нормально жить в условиях, которые не всегда нормальны. Они бывают ненормальны на личном уровне — травмы, потери, кризисы. Бывает, что те же травмы, потери, кризисы затрагивают большее количество людей. И жить дальше значит, в том числе, переживать то, что происходит.

Для того чтобы это было возможно нужно не так уж много условий.

Время. Ну хотя бы час в неделю. Не такая уж и роскошь.

Место. Где можно сосредоточиться на себе. Не отвлекаясь ни на что другое.

Внимание. Обычно нужен собеседник. Наблюдатель. Одновременно и включенный эмоционально, и нейтральный. У которого нет по отношению к нам личных планов — научить, объяснить, уговорить, мотивировать, добиться. Просто внимательный и готовый отражать максимально ясно, прямо и бережно. Чтобы не пропустить что-то важное, мимо чего мы в спешке или в тревоге проходим. Заметить это, остановиться, обратить наше внимание.

И слова. Собственно, любая знаковая система, способная переводить буквальное в символическое. Слова подходят лучше всего. Хотя и образы отлично годятся. Особенно вместе со словами.

Чтобы перевести невыразимое в более понятное. Цельное и аморфное в более детальное и конкретное. Запутанное и смешанное в более разделенное и последовательное. Смутное в более проявленное. Непереносимое в более переживаемое.

Возвращаясь к вопросу, сколько можно переживать. Это как с потребностью в еде или отдыхе, в любви или познании нового.

Столько, сколько живем.

Один из многих вариантов начала сказки…
…В некотором царстве, в некотором государстве отправился царь все свои владения осмотреть, каждую травинку-былинку переписать и учесть. И уже на пути домой из глубин водных (колодца ли, озера ли, моря ли) хозяин тех глубин требует у царя откупа – «отдай то, чего не знаешь в своем царстве». А царь как раз все-все теперь в своем государстве знает. И соглашается он на эти условия, никакой опасности для себя не предвидя. А по возвращению в родной дворец видит радостную царицу с младенцем на руках, родившимся в отсутствии царя-батюшки. И приходится отдать царю владыке подводному самое дорогое, о чем он и знать не знал, ведать не ведал.

Сказка, как водится, дальше сказывается, а я на этом остановлюсь. Потому что, переводя с языка мифологического на психологический, в нашем внутреннем мире то, что мы не знаем, совсем не обязательно окажется чудовищем. Это что-то вполне может оказаться сокровищем. И часто это незнаемое легко отдается во власть невидимых неведомых глубин.

Со времен Фрейда небезосновательно принято считать, что мы вытесняем стыдное, злобное, «нехорошее». В некотором смысле оно так и есть. Мы вытесняем то, что не в силах принять и присвоить. Иногда из-за стыда. Иногда из-за смущения. Вот это вот распространенное: «Ты замечательно выглядишь !» - «Ой, ну что ты! Это просто освещение (кофточка, сережки, парикмахер …)».

Причин что-либо про себя не знать и не принимать может быть множество, а следствие всегда одно – лишение чего-то очень важного, своей силы, цельности.

Часто трудно принять злость, зависть. Оно и понятно. «Нехорошие» это чувства, неприятные.

А бывает и по-другому.

Девушка, студентка, первокурсница. Очень волнуется перед занятиями. В школе тоже волновалась, но не так. А вот на семинарах, если надо что-то сказать, очень сильная тревога. И с однокурсниками тоже непросто общаться. Она пытается скрыть волнение и от этого ведет себя слишком активно, импульсивно, временами, по ее мнению, не очень адекватно. От этого напряжения, естественно, очень устает.
После небольшого исследования становится понятно, что эта тревога «что скажут, подумают, как оценят» скрывает сильное желание быть замеченной, увиденной, оценённой. Важное и здоровое желание. Когда оно распознано и принято в такой форме, волнение перестает переживаться как истощающая тревога и становится скорее воодушевляющим предвкушением. А заодно осознаются и ресурсы, помогающие реализовать свое желание: чувство юмора, элегантный стиль в одежде, ясность формулировок.

Это, конечно, не результат работы, это ее начало. Но начало вполне вдохновляющее.

Впереди трудности, испытания, разочарования, расставания, понимание, принятие и новые нехоженые пути.

Потому что сказка, как известно, ложь, да в ней намек.

Это одно из наиболее эффективных родительских заклятий. Хорошо повторенное в детстве (а на эмоциональном уровне усвоенное еще довербально), оно становится постоянно звучащим в голове рефреном. Обессиливая на подступах к задаче, обесценивая достижения, превращая любой продуктивный процесс в ловушку собственного несовершенства.
В чем же сила этого заклятья?

Во-первых, это невозможно оспорить. Эмоциональные убеждения логически в принципе трудно развенчать. Но тут особый случай. Действительно, можно лучше. Почти всегда. А если вдруг, что случается крайне редко, лучше уже нельзя сделать, то всегда можно было сделать это быстрее и с меньшими усилиями (эту дивную мысль мне недавно подкинул один клиент). Как ни крути, а можно было лучше.

Во-вторых, это убеждение работает по принципу все или ничего. То есть, если не сделано наилучшим образом, то все плохо. Незачем было и начинать. И тогда любое дело (смотри пункт первый) изначально обречено на неудачу и лишний раз углубляет нарциссическую травму – «я ни на что не гожусь».

В-третьих, как при любой травме, часть психики, выполняя защитную функцию, идентифицируется с «агрессором». И убеждение, что можно (а, значит, нужно) лучше, становится внутренним постоянным домокловым мечом.

Вопрос: как с этим богатством обойтись?

Есть несколько возможностей (помимо постоянного страдания).

Первая.
Обеспечить себе «выход» из пространства деятельности (может быть, точнее было бы назвать это «работой» или «трудом» или «обязательствами»). Например, в пространство творчества или игры. Главным образом, внутренний выход. То есть можно заниматься тем же самым (программированием, домоводством, строительством, писательством и т.д.), но с другим настроем. Смещая акцент с результата на процесс. И тогда эмоциональная окраска происходящего постепенно начинает наполняться удовольствием и азартом. Потому что творчество, и, особенно, игра организуется по законам внутреннего авторства, а не внешней оценки.
Есть, конечно, побочное действие этого выбора. Независимо от успехов и достижений, невзирая на затраты и усилия, восприятие своей деятельности и себя в ней окрашено несерьезностью и легкомысленностью. Кому-то с этим хорошо, кто-то страдает от не взрослости.

Вторая.
Искать для себя выход из системы иерархии. Все-таки, убеждение «можно было бы и лучше», предполагает позицию «сверху». И внутренний защитник (он же по совместительству агрессор) активизируется больше в ситуациях, предполагающих неравенство позиций. Там же, где можно допустить одинаковую неумелость, некомпетентность, несовершенство, легче пробовать новое, решаться на эксперименты, проще обходиться со своим страхом не успешности.
Например, в программе 12 шагов позиция принципиального равенства («мы признали…»), является базовой. Нет учителей или контролеров. Зависимые делятся собственным опытом и вольны принимать или не принимать опыт других.
Подобным же ресурсом обладает работа в команде, различные сообщества.

Третья.
Искать способ перейти из оценочной системы мер в феноменологическую. Из черно-белого восприятия мира и себя в разноцветное. Из шкалы хорошо-плохо в описательный дискурс. Думается мне, что самая естественная возможность обеспечить себе такой переход – через отношения (друзья, коллеги, супруги, дети, терапия, кстати). Потому что, в отношения, когда они развиваются глубоко и эмоционально, оценочная система мер не вписывается. Формируется другая система координат, в которой есть чувства, а не оценки, образ, а не шкала, оттенки, а не монохромность.
Конечно, есть нюанс. Не любые отношения. Только значимые, длительные, развивающиеся, в которых есть взаимодействие, взаимопонимание, взаимообмен. Но они могут дать точку опоры. Внутри.

Удивительно красивая осень. Золотая, солнечная, пронзительно-чистая.
Сегодня, возвращаясь домой, наблюдала розово-сиреневый, кораллово-лиловый закат. Даже слов таких нет в русском языке. Сам воздух был подсвечен цветом фламинго. Не так уж долго это длилось, несколько минут, может быть пару десятков. Но захватывало дух.

Я подумала: это так необыкновенно, чистый восторг. И это так легко пропустить.

Просто было воскресенье. Выходной. Я свободна от всяких дел. И была за городом. Время и возможность. И поэтому чудо случилось в моей жизни.
Я могла бы и не заметить. Красота все равно бы была. Но не для меня.

Подумала о работе (ну и что, что воскресенье). Порой самое большое чудо в терапии (или красота, чтоб уж не так пафосно звучало) в том, что случается время и возможность.

Вспоминается супружеская пара на приеме. Эта первая родительская встреча после нескольких сеансов с ребенком. Контекст – можно бы хуже, да некуда. Отношения напряженные, на грани развода. Поведение у сына ужасное. Конфликты все время, между супругами, с ребенком. И еще мальчик отказывается от терапии. Родители, само собой, туда и не собираются, хоть бы ребенку помочь, так нет же, и он пошел в отказ. И, чтобы было совсем отлично, терапевт (в моем лице), чувствует свою полную некомпетентность и беспомощность – и ребенок ушел, и что с ним происходит (да-да-да, семейная атмосфера, все знаю…), мягко говоря, не совсем понятно, и вообще…

Начинаю с того что есть. То есть с неясности. С одной стороны… с другой стороны…наблюдаю вот такое… как это понять не знаю…

Разговор был длинным. Поговорили о влиянии родителей. Каждого. И какие проявления ребенка напоминают им их собственные. Что с ними происходит в этот момент. Что чувствуют, как реагируют. Что это значит для них. В чем их беспомощность. Где их невозможность. Где они сталкиваются с беспомощностью ребенка. Как это понимают. Что делают. Как они поддерживают друг друга. Могут ли. Что помогает, что мешает.

Это был долгий разговор. И эмоциональный, местами, конечно. Сложный. Но им удалось уделить время себе и другому.

Сказать. Почувствовать. Услышать.

Они давно женаты. И много разговаривали. А в этот раз получилось иначе.

Время и внимание.

А потом мне написала жена. Они пошли на терапию. Решили, что семья для них важна и оно того стоит. И, в общем, все у них почти так же. Но контекст другой.

Хотела вставить картинку сегодняшнего заката. Но я его не сфотографировала.

Только запомнила.

Как и эту семью.

Давно известно, что именно самые близкие отношения могу стать самыми болезненными. Никто не ранит так сильно, как самые любимые, никто не страдает так сильно от наших действий, как самые родные. Почему? А главное, как с этим быть?

Семья. Они любят друг друга. Но не в силах быть вместе. Оба не в силах. Одни конфликты. В связи с чем? Со всем – бытом, детьми, работой, отдыхом. Одни конфликты.

Они пытаются их разрешить? Конечно.

Они разговаривают, и разговоры только ухудшают положение. Почему?

Потому что они думают одно, говорят другое, а слышат третье. Они не патологические лгуны. Им просто больно.

Вот муж приходит домой. Поздно. После работы. Он устал, много работает, зарабатывает деньги. Для семьи.
А жена дома. С детьми. Она целый день готовит, кормит, убирает, гуляет, ухаживает за малышами. И нет возможности отдохнуть. Потому что дети маленькие, дел много, а помочь некому.
И вот муж приходит домой. Жена его очень ждала. Она соскучилась, устала, хочет, чтобы он ее пожалел и помог.
А говорит она: «Почему ты так поздно? Неужели нельзя было прийти пораньше? Ты специально что ли?». И в ней звучит усталость, ожидание, любовь.
А муж слышит совсем другое. Он слышит злость, обиду, претензии. И для него это значит, что он все плохо сделал, и жена ему не рада.
Он чувствует обиду, боль и раздражение. Но он не говорит о них.
Он говорит: «Да так вообще не хочется домой приходить». И для него это слова означают: «Мне больно, не надо так».
А жена его слышит: «Я не хочу тебя видеть, мне с тобой плохо». И для нее это означает, что он ее не любит больше. И ей очень, очень больно. И все, что она может – защищаться. Нападая.
И она говорит: «так всегда… для тебя семья ничего не значит… на тебя нельзя положиться…». Она знает, как причинить ему боль в ответ. Она его очень хорошо знает. У нее получается.
Он чувствует себя виноватым, чувствует себя плохим, ненужным. Он замыкается, молчит, садится за компьютер, чтобы хоть как-то отвлечься. И не чувствовать боль.
И чем лучше у него это получается, тем больше убеждается жена, что он ее не любит, ему на нее плевать. И тем больше она нападает.
Они преуспели в умении причинять друг другу боль. И их защитные действия только провоцирует партнера идти по этому привычному замкнутому кругу.

Тут-то и может помочь психолог.

Для того, чтобы слушать и помогать выразить то, что стоит за словами.
Для того, чтобы признать реальность чувств каждого с пониманием и уважением.
Для того, чтобы помочь увидеть, как запускается механизм эскалации боли.
Для того, чтобы вместе понять, как этому механизму противостоять.
Чтобы можно было говорить о боли, обиде, злости, нежности, нужде, страхе, уважении, возмущении, благодарности…

И о любви.

На консультации семейная пара. Молодые, образованные, обаятельные супруги. Любят друг друга. Но ссоры невыносимы. Настолько, что они сомневаются, смогут ли жить вместе. Для мужа невыносимы слезы жены, ее слова «мне уже больно тебя видеть». Для жены невыносима грубость мужа, его резкость и готовность все обрубить «нет как нет, зачем эти мучения».

И если повнимательнее рассмотреть вот эту невыносимость, то можно заметить многое.

Во-первых, боль. И страх. У каждого свой. У жены страх, что она не нужна, не важна, не ценна. И слезы, и жалобы — следствие этих сильных чувств. У мужа страх, что он не хорош, не подходит. Его грубость и резкость — проявление его чувств.

Во-вторых, их реакции взаимно усиливают друг друга — чем безутешнее плачет женщина, тем больнее мужу, тем он резче и грубее, и тем тяжелее и безнадежнее становятся состояние и реакции жены.

В-третьих, каждый из участников склонен считать свою реакцию скорее почти автоматической «как же я могу не плакать?!», «как тут оставаться спокойным!?». И при этом поведение другого полагать вполне контролируемым и целенаправленным. «Если она плачет, когда я подхожу, говорит «мне больно тебя видеть», значит, она не хочет меня видеть, я ей неприятен, и какой тогда смысл в разговорах и отношениях». «Если он грубит мне, матерится, когда я просила его этого не делать, когда он знает, как мне это больно и неприятно, значит он меня не уважает, в грош меня и мои просьбы не ставит, дела до меня ему никакого нет».

И распутывать этот узел приходится в обратном порядке.

Сначала свои чувства.

«Невыносимо, да, действительно невыносимо видеть слезы любимой женщины. Особенно когда все ее слова и действия сигнализируют, что ты не справился, ты все испортил, все делаешь не так и уже невозможно ничего исправить. И ее примеры и аргументы относительно того, как ты напортачил неиссякаемы. Это невозможно слушать, это невозможно видеть, хочется сбежать куда подальше».

«Невыносимо, действительно невыносимо слышать, как он грубит и даже матерится. Нельзя, немыслимо смириться с этим неуважением к себе. Очень больно слышать как он легко предлагает все это прекратить, как будто ему совершенно не дороги ни отношения, ни твои чувства, ни ты сама».

И только когда эти чувства выражены, услышаны, приняты и поняты хотя бы еще одним человеком, можно попробовать понять, что партнер в это время тоже сталкивается и борется со своей невыносимостью. И то, что он реагирует иначе, чем хотелось бы, не означает, что ему легко, не означает, что он сознательно и целенаправленно причиняет боль.

Это сложный шаг. Совершенно невозможно понимать чувства другого, когда мы переполнены своими. Но даже освободившись отчасти от этой переполненности, трудно увидеть эту ситуацию глазами партнера. В качестве первого шага можно допустить, что все мы разные и кому-то сдерживать грубость так же сложно, как другому удерживать слезы. И наоборот.

Это не про согласие «продолжать в том же духе». Это про понимание другого. И сочувствие себе и ему в этой взаимной боли.

Сочувствие очень важно. Потому что именно сочувствие позволяет перейти от борьбы друг против друга к совместной работе, где «противник» - негативный цикл взаимодействия.

Логика психотерапии едина для индивидуальной и групповой работы, парной и семейной, со взрослыми и с детьми.

Но, конечно, есть особенности. Особенности работы с парой - существенно большее напряжение на сессии. Скорее всего, пара не может сама выбраться из сложившегося кризиса потому что они друг друга неосознанно провоцируют в негативном цикле взаимодействия. Когда слова и действия одного попадают в болезненную зону другого и вызывают почти автоматическую реакцию, как правило, чрезмерную (потому что больно), которая, в свою очередь, ранит первого партнера.

Применительно к данной собирательной истории, это может выглядеть так.

Супруги, испытывая небольшой дискомфорт, может быть, вовсе не связанный никак с отношениями, например, устали оба после работы, имеют разные представления о том, что им нужно. Это вполне нормально. Мы все разные.

Жене, например, хочется поговорить, рассказать, что произошло, получить какую-то эмоциональную реакцию, одобрения, восхищения, сочувствия, поддержки. А мужу хочется скорее уединиться, выдохнуть, переключиться, «потупить» в компьютере или телевизоре, может быть, пробежкой или занятием в тренажерном зале сбросить эмоциональное напряжение. Но принципиально важно, чтобы «никто не дергал». У него такой способ. И их способы друг другу плохо подходят. Что не очень критично само по себе. В конце концов, можно дать время партнеру, себе, можно договариваться, искать варианты.

Ситуация становится критичной, когда поведение партнера внутренне привычным образом интерпретируется как проявление его негативного отношения. Например, муж, сделав над собой некоторое усилие (потому что он-то хочет отдохнуть хоть немного в одиночестве), садится за стол, спрашивает, как дела. Жена, начинает рассказывать, натыкается на его взгляд и оценивает его как равнодушный. Поскольку для нее это зона уязвимости, она не думает, что он, может быть, устал (тем более, что ей-то кажется вполне естественным лечить эмоциональную усталость душевным разговором). Она приходит к выводу, что ему именно с ней не интересно, потому что она для него не важна. И, поскольку такая мысль для нее болезненна, она реагирует довольно резко: «Похоже, тебе нет дела до моих переживаний». Она, конечно, надеется услышать опровержение: «Что ты, дорогая, мне все очень важно, что касается тебя». Но муж-то ее слова слышит по-своему — она опять им недовольна, он опять не угодил, и это в тот момент, когда он приложил усилия, сделал шаг навстречу, чтобы ей было приятно, а все рано бесполезно. Это зона его уязвимости. Из этой своей боли, которая маскируется раздражением, он не слишком ласково говорит: «Что я опять сделал не так?!». Жена не слышит боль, она слышит раздражение, и предполагая за этим раздражением пренебрежение, усиливает натиск, объясняя «что не так». Она хочет большей близости, но говорить об этом прямо слишком страшно. Поэтому она приводит аргументы и примеры, «поток доказательств несравненной моей правоты», чувствуя еще большую боль оттого, что «это приходится объяснять». Для мужа это претензии, упреки, подтверждения того, что он не подходит такой, какой есть, даже если очень постарается, все равно не такой. Это больно. Он хочет это прекратить, просто прекратить: «Хватит, я все понял». Для жены его «хватит» - это прямое отвержение. Очень больно. Она не остается в долгу. Так происходит эскалация. Слезы жены, грубость мужа, ее «мне уже не хочется тебя видеть», его «да пошло оно все...». И эмоциональная боль действительно становится невыносимой.

Задача терапии на этом этапе (когда значительная работа по осознанию, проживанию, принятию и своих чувств, и чувств партнера уже проделана) - помочь партнерам увидеть, как «закручивается» это негативное взаимодействие. Понять, в том числе, что каждый из партнеров стремится к близости, действует из лучших побуждений, нуждается в партнере и в понимании с его стороны. И у каждого есть свои ограничения. Которые можно признать и возможно учитывать.

Важная цель любой терапии развитие способности лучше понимать себя и других. Это можно по-разному называть — рефлексия, осознанность, наблюдающее эго, ментализация — но эта способность помогает удерживать баланс между эмоциональным и рациональным, внешним и внутренним, собой и другими, действовать осмысленно и целесообразно.

Когда это становится очевидным для обоих, когда они видят и понимают и мотивы, и уязвимость каждого, когда каждый понимает, что от его осознанного поведения зависит, как будут развиваться отношения, и они готовы вместе искать другие способы, тогда семейная терапия становится по-настоящему совместной и плодотворной работой.

Наблюдая за парами, приходящими на прием, за собой, своими мыслями и ощущениями в процессе работы, все время, так или иначе, пытаюсь ответить себе на вопрос: «Как это работает? Что помогает?».
Нельзя сказать, что я уж совсем не в курсе. На эту тему много работ, есть и добротные (надежные, валидные, репрезентативные) исследования. И все же в такой тонкой и эфемерной работе, как психотерапия, наверное, сложно решить для себя этот вопрос раз и навсегда.

И потому идет постоянно в голове такой мониторинг. И потому внимательно наблюдаю за парами.

Многое меняется в отношениях в процессе длительных многомесячных (а то и многолетних) конфликтов. Меняется эмоциональный фон в сторону преобладания негативных чувств: обиды, раздражения, разочарования, боли, злости, апатии. Меняется поведение в сторону преобладания негативных паттернов: критики, претензий, обвинений, оскорблений, отстранения, игнорирования. Взаимоотношения перегружены наслоениями предыдущих напряженных и неразрешенных ситуаций. И почти любое обсуждение почти любой темы вызывает эмоциональной отклик недельной, месячной, а то и многолетней давности. И как тут можно разговаривать. И опять же, как не разговаривать. Тупик.

Но самое сложное, на мой взгляд, в том, что партнеры не просто перестают понимать друг друга. Они перестают понимать сами себя.

В некотором смысле, понимание – это роскошь. Когда ты сыт, силен, в тепле и безопасности. Тогда можно позволить себе постараться понять, а что собственно меня задело или беспокоит, расстраивает или волнует… Это же требует честности, смелости, решительности. Потому как, если ответ не ясен, значит, есть причины. Обычно боль, так или иначе. А кому охота болезненное ворошить. Даже без угрозы «нападения».

А если, при всем при том, твоя жизнь проходит «на передовой». И никогда не знаешь, чем закончится сегодняшний вечер. Скандалом? Упреками? Слезами? Уходом? Отключением телефона?

Тут уж не до роскоши. Лишь бы выжить. Отмахаться. Не позволить другому причинить слишком много боли. К сожалению, почти неизбежно в этом стремлении мы причиняем боль партнеру. И так действуют оба. В этом мы все очень похожи.

И каждому кажется (с его точки зрения вполне естественно), что задача – остановить партнера. И если тот не будет так ужасен (равнодушен, назойлив, толстокож, эгоистичен, эмоционален….) все будет гораздо, гораздо лучше. И в этом мы тоже очень похожи.

Напрашивается совет – начать с себя. Правильный совет. Но нет. То есть, если ресурсы есть, конечно, так и стоит поступить. Однако слишком часто все ресурсы уже истощены. Что не удивительно, учитывая насколько отношения важны.

И если «начинать с другого» бесперспективно, а «с себя» нет никаких сил, что же делать? Да-да – кто-то третий. Посторонний. У кого есть силы, время, внимание и готовность понимать.

Как всегда, например. Приходит пара. Три года женаты, знакомы пять. Муж ревнует. На его взгляд, жена поощряет внимание других мужчин. Улыбками, кокетством, интересом, оживлением, удовольствием. Нет, он не сомневается в ее верности. Но все равно все время страдает. И злится. И требует. Чтобы она не смотрела, не улыбалась, не кокетничала и так далее.
Жена устала. Устала говорить, что любит только его. Устала объяснять, что улыбка, это просто улыбка. Устала терпеть его приступы раздражения, требований, претензий. И она тоже страдает. И злится. И привыкла переворачивать телефон, чтобы не было лишних вопросов и не углубляться в тему, кого она видела в обеденный перерыв. И это, конечно, вызывает еще больше вопросов и подозрений у него. И так далее по спирали.
И, естественно, они оба уже сбились со счета, сколько месяцев они пытаются друг друга убедить, что «если бы ты вела себя по-другому….», - «нет, это если бы ты по-другому реагировал»….
И, естественно, каждый из них ожидает, что у психолога-то получится, наконец, донести до партнера эти такие очевидные вещи.
Но, надо отдать им должное, они готовы были говорить и слушать не только привычные фразы. Почему? Во-первых, потому что опробованный способ уже завел тупик, вымыв из отношений всю нежность, заботу, радость и теплоту. Во-вторых, потому, что они, тем не менее, любят друг друга и хотят быть вместе, больше чувствовать и больше проявлять эту любовь. И, в-третьих, потому, что оба отчаянно нуждаются в понимании. И как это ни удивительно больше всего в понимании того, что с ними происходит.
Что за гремучая смесь чувств побуждает молодого человека изводить себя, жену, превращая их совместную жизнь в кромешный ад. Чего он боится, в чем сомневается, в чем нуждается. И если внимания и готовности понимать его слова, чувства, мысли, желания достаточно, тогда уходит стремление убеждать, доказывать, требовать. И на смену ему постепенно вырастает осознание своей ответственности за свои чувства и свои потребности, за свой способ эти чувства и потребности выражать, за свой вклад в развитие отношений. А фраза «я не могу не ревновать, мне очень тяжело, не знаю, что с этим делать» очень сильно отличается от позиции «ты постоянно со всеми кокетничаешь, ведешь себя как…».
Точно так же и его жена, чувствуя, что ее готовы понять, что ее чувства важны, ее боль, и гнев, и растерянность заслуживают внимания и уважения, больше способна понять мужа и начать вместе с ним искать способы обращаться с этой проблемой иначе, чем раньше.

Тогда (я бы даже добавила, и только тогда), когда понимание становится предметом и ценностью работы, возникает возможность больше разбираться в себе и готовность больше понимать другого.

А остальное даже не дело техники. Как сказала молодая женщина «в этом кресле проблемы разрешаются сами собой».

Потому что «счастье – это когда тебя понимают».

Семейная пара пришла на консультацию. Главная проблема — дочь подросток. Дочь импульсивная, взрывная, агрессивная. Мама не может с ней справиться. А отец, видя как дочь третирует мать, не может справиться с собой. Буквально теряет контроль - кричит, унижает, физически принуждает, избивает.

Для жены это тройное испытание — терпеть агрессию со стороны дочери, которой не может противостоять просто физически. Терпеть агрессию мужа по отношению к дочери, которой тоже не может воспротивиться, она пытается, но это бесполезно. А потом еще сталкиваться с местью подростка за то, что мать ее не защитила.

Для мужа невыносимо поведение дочери. И его ярость — это проявление бессилия. И невыносима реакция жены — ведь он же ее защищает, а в ответ только упреки и обвинения.

И по сути оба они нуждаются в любви и поддержке. Но даже по отношению друг к другу испытывают злость и обиду.

Но все же они пришли. Только им совершенно непонятно, как можно что-то изменить.

Вернее не так.

Жене очень понятно, как муж должен изменить свое поведение. Мужу очень понятно, как жена должна изменить свое отношение. И обоим им отлично понятно, как могла бы измениться их дочь, чтобы все стало хорошо.

Но каждый из них сам по себе не может по-другому. Только так, как сейчас.

Разговариваем. Что происходит, кто что чувствует, каково ему с этими чувствами, каково каждому с этими чувствами одному, потому что остальные переполнены своими. Ни у кого нет сил на разделение, понимание, сочувствие, сопереживание. Это ведь, и правда, очень трудно. Всем.

В какой-то момент отец, описывая свою ярость в действии, сам ужасается. А дальше мы медленно и подробно разбираем одновременную невозможность не реагировать никак иначе и неприемлемость этого поведения. И дочери, и его. В этот момент он обнаруживает их похожесть, почти идентичность. Двигаясь дальше осознает, что он, лучше кого бы то ни было, может понять свою дочь. Еще один небольшой шаг, значит, лучше всех может ей помочь.

«Но ведь чтобы ей помочь, мне сначала нужно научиться самому?» - изумленно смотрит он на меня.

И вот за такие моменты я безмерно люблю свою работу.

Мать и дочь-подросток. У девочки 10 класс, время вкладываться в свое будущее. То есть в образование. То есть готовиться к ЕГЭ. А она не готовится. С маминой точки зрения. Самое занятное, что и девушка согласна – готовиться надо. Хорошее образование означает хорошую работу, а значит, обеспеченную жизнь. Но она не может. Сама себя заставить не может, а другим (особенно маме) позволить себя заставлять не хочет. И мама волнуется, беспокоиться, нервничает, тревожится.
Что обычно делают волнующиеся мамы? В зависимости от темперамента и приобретенных привычек: «пилят», «капают на мозги», упрекают, обвиняют, кричат, оскорбляют. Из лучших побуждений, естественно. На кону ведь будущее ребенка.
А ребенок (особенно подросток) этим, столь же естественно, крайне недоволен. И реакция, которую он демонстрирует – протест. «И так не в силах себя заставить сесть заниматься, а тут еще ты со своими криками, вообще ничего делать не могу».
А мама? Она это понимает? Разумеется. Но ничего, вот совсем ничего, не может с собой поделать. И выхода из этого замкнутого круга они не видят.
И если бы дочка могла себя заставить учиться, мама не начинала бы кричать. (Хотя все не так просто. Мамы же всегда хотят лучшего для ребенка – чтобы занималась, ответственной была, аккуратной и по дому помогала. То есть реализовала материнский идеал. Это задача невозможная. А привычка недовольство выражать криком и замечаниями – крайне живучая.)
И если бы мама так не вникала в учебу дочери, у последней было бы больше мотивации заниматься самостоятельно. Не известно, достаточно ли будет той мотивации, но ее будет больше. (Тут тоже есть нюансы. Девушка-подросток ведь реагирует не только на замечания об учебе, но и на другие попытки мамы проявлять заботу. В вопросах питания, одежды, «зависания» в телефоне. И даже на любую раздражительность женщины, связанную с ее работой, усталостью, отношениями с мужем. Короче, она тоже хотела бы видеть мать идеальной. И протестует, если у той не получается.)

Так что да, ситуация сложная. Они преуспели в умении обвинять друг друга и готовности перекладывать ответственность.
Вместе с тем они видят свой вклад, критичны к себе, а отношения их пронизаны юмором и симпатией. И обе хотят изменений.

Есть с чего начинать.

В семейной системной психотерапии по этому поводу придумано много эффективных техник.
Если кратко, их цель изменить систему негласного договора и, как следствие, привычного поведения.
Сейчас он звучит так: если ты делаешь то, что мне не нравиться, я буду поступать негативно, даже понимая вред таких поступков (для себя и тебя). И я буду внимательно следить за твоими ошибками.
А хотелось бы в результате получить следующее: я буду прилагать усилия, чтобы делать то, что считаю правильным и полезным (для себя и тебя). И буду внимательно следить за твоими достижениями и успехами.

Собственно в этот момент и полезен внешний, посторонний, третий человек. Который вносит возможность другого договора.

Например. Обсуждается подробно в деталях как выглядит счастье в отношениях для каждой из сторон. Как каждая из них узнает, заметит, поймет, что счастье наступило. Что она будет видеть, слышать, чувствовать. Эти картинки на удивление похожи. Следующий вопрос: что в таком случае (когда наступит счастье) каждая из них будет делать иначе, чем сейчас. Очень важно, чтобы каждый сам решил, что он сможет, захочет и будет делать по-другому. И собственно договор заключается в том, что каждый сам берет на себя обязательства – делать то, что он выбрал, в одностороннем порядке (невзирая на поведение партнера) в течение определенного времени (две недели, например). Мама – спокойно реагировать на действия дочери (даже если та «зависла» в телефоне). В качестве вспомогательных средств – вечерние прогулки с мужем, вязание, разговоры с подругами, йога. Дочь – садиться за подготовку к экзаменам как минимум к приходу мамы с работы (та пришла, а девочка сидит за столом, книжки открыты). У девочки есть план занятий, толковый, подходящий, она сама его составляла с двоюродным братом, но «нет сил заставить себя сесть за стол».
И еще. Каждая ведет мысленный (а лучше письменный) счет успехам партнера, даже небольшим.

Собственно и все для первого раза. И впереди еще много задач и трудностей.

Но ведь даже путь в тысячу ли начинается с первого шага.

Частенько слышу от друзей, родных, одноклассников: «Ну и зачем мне психолог?». Лично я убеждена, если не чешется, не чеши. В том смысле, что психотерапия это довольно долго, вполне дорого и почти всегда временами будет болезненно. Для обращения к психологу должны быть причины. Развлекательного интереса, как правило, недостаточно. Да и зачем тогда?

Есть другая точка зрения. Ее слышу не так часто. Больше читаю. В интернете, например. Это из области: «Вот Вы психологи, посоветуйте. Ну, понятно.... одна «говорильня». И действительно, психотерапия — разговорный жанр. И продукт, нами предлагаемый, достаточно эфемерный. И все же. В результате длительного обучения (а психотерапия это два образования, как ни крути), личной терапии, супервизии, интервизии, конференций, литературы и опять обучения, терапии, супрвизии и т.д., формируется системное терапевтическое мышление. И именно это дает возможность оказывать реальную помощь. Поясню на примере.

Обратилась супружеская пара. Причина — конфликты. Причина конфликтов — ребенок. Вернее разные подходы к его воспитанию. Сыну два года, со слов родителей гиперактивный (это уже расхожая фраза, диагноза не стоит, но мальчик, похоже, действительно шустрый). С точки зрения папы, мама слишком мягкая, а пацан должен точно понять, что нельзя, то нельзя. Она много ему позволяет, крики и слезы надо игнорировать, обнимать ребенка, когда он не слушается, значит, его поощрять. С точки зрения мамы, ребенку нужно объяснять, контакт с малышом важен, и она имеет право на свой личный стиль отношения с сыном. Она видит, что объяснения и спокойный тон дают результат, и считает, что шлепать ребенка нельзя.

Они пришли, чтобы специалист им объяснил, кто прав (хотя, конечно, каждый пришел за подтверждением своей правоты, и в определенном смысле каждый из них прав).

Смогут ли они договориться?

Есть много аргументов «за». Они уважают и ценят друг друга. Они заботливые и включенные родители. Они умные и разговаривающие друг с другом люди. У них в целом совпадает представление о ребенке и достаточно адекватная (общая, что важно) система ценностей в воспитании, в том числе и представление о границах и запретах.

И по сути только один аргумент «против». Они пытаются решить не ту проблему. Поэтому у них не получается.

Проблема, которая мешает им договориться, в их супружеских отношениях. Как очень верно подмечено в книге Р. Скиннера и Дж. Клииза «Семья и как в ней уцелеть», с появлением ребенка в семье смещаются приоритеты, мать первые месяцы принадлежит ребенку целиком, она нужна ему вся. Но ребенок растет и наступает время, когда отец должен вернуть жену себе. Это нужно ей, это нужно ему, это необходимо ребенку.
Если по каким-то причинам это не получается, страдают все. Отец ревнует к ребенку и злится, что она слишком ласкова с ним. Мать вынуждена защищаться от нападок мужа и искать утешения в отношениях с сыном. Сын видит конфликтующих, несчастных родителей и не может сформировать адекватного представления о своем месте в этой семье. И способ, которым они пытаются решить проблему лишь усугубляет ситуацию.

Дальнейшее зависит от них. Потому что, как я уже упоминала, терапия временами болезненна. Чтобы решать проблему, ее нужно признать, рассмотреть, прочувствовать. Иногда проще конфликтовать и обвинять другого.

И все же, есть много аргументов «за». Они уважают и ценят друг друга...