Несколько раз за последнее время в работе возникает тема страха за близких (закон парных случаев? - тут скорее целая стайка случаев). По-разному проявляются: у кого-то кровавые картинки встают перед глазами, и не просто так, а с самыми любимыми в главной роли. Кто-то триллеры смотреть не может, каждый раз пугаясь, что еще вот и это же с ней (с ним) может случиться. Кто-то места себе не находит, когда дети уезжают, и опять же не абстрактно тревожатся, а всякие сценарии мысленно выписывают с падающими деревьями, переворачивающимися машинами и прочими стихийными бедствиями.
И очевидно, в первую очередь для самих авторов процесса, что страхи эти иррациональны. Тревога никакого позитивного смысла не имеет, только истощает ее носителя. И, разумеется, всем понятно, что от всего не убережешься. И причин для такого беспокойства нет.
Однако есть причины. Причины всегда есть.
Почти все достаточно наблюдательные взрослые замечали, что у ребенка следом за периодом узнавания о смерти идет время активной тревоги за близких, страха смерти родителей (или, чаще, мамы). У кого-то это превращается в навязчивые идеи, ночные кошмары, дневные истерики при расставании. Кто-то отделывается «легким испугом». И чем более зависим ребенок от взрослого, тем больше страхи. Это не удивительно – что больше ценим, то больше и боимся потерять.
Есть и другая, менее очевидная корреляция: чем более послушный ребенок, тем опять же больше страхов. Тут уже интереснее. Чем послушнее ребенок, тем меньше он проявляет злость. Во всех ее видах, формах и градациях. Нет злости. Привязанность есть, а злости нет. Может такое быть? Нет, к сожалению, не может. Если мы зависим от другого (а маленький ребенок очень зависим), другой неизбежно будет фрустрировать наши потребности. Или сделает не то, что мы хотим, или не сделает то, в чем мы нуждаемся, или вообще нет его, когда он необходим. А на фрустрированную потребность злость – самый адекватный ответ. Он, конечно, может быть очень разным. Сначала крик, потом, с освоением моторных реакций, подключается кусание, кулакамимахание, ногамибрыкание, а там, глядишь, и до интеллигентного «я сейчас очень на тебя злюсь» рукой подать. Но эмоциональная реакция злости присутствует. И она адекватна. А если злости нет? Это означает, что она подавлена, не осознается и не переживается как злость. Но энергия ее никуда не исчезает, она ищет выхода. И находит. Например, в страхах. Тогда ярость ребенка воплощается в буквальном (опять же неосознанном) желании уничтожить и реализуется в сновидении (в строгом соответствии с описанными отцом основателем закономерностями психической жизни). И ребенок просыпается в ужасе, потому что с мамой каждую ночь случаются какие-то неприятности.
С взрослыми может быть очень похожая картина. Мы с возрастом, разумеется, можем стать более автономными и независимыми (а можем и не стать). У нас, в целом, может быть более разнообразный поведенческий репертуар (хотя тоже может и не быть). И у нас по-прежнему может иметься множество внутренних причин прятать от себя свою злость. Из страха перед ее разрушительной силой. Из опасений относительно реакций других на нашу злость. Из убеждений что «злиться нехорошо». И так далее.
Поэтому. Если много сильных, навязчивых, неконтролируемых и трудно переносимых страхов за других людей, стоит присмотреться к этим отношениям. Стоит присмотреться к своим чувствам. И особенно внимательно к своему раздражению, возмущению, негодованию, злости, гневу, ярости.